Глава 103. Дожди (часть первая)
Гуюй — как нить, как пыль, дожди,
Бурлят в сосудах, воск счищая.
Цветы пионов расцвели,
Вишня поспела молодая.
Летят лепестки, но весна
Ещё не хочет уходить.
В конце третьей луны, на стыке весны и лета, наступила пора Гуюй («Хлебные дожди»). И в эти дни по землям Цзянханя с юга на север, словно по расписанию, один за другим потянулись дожди. Это несколько успокоило недавнюю тревогу Фань Цюна Фань Баочэня, который уже несколько дней как был официально объявлен «мятежником» и засел в районе области Сянчжоу. Он даже смог, в кои-то веки, выспаться… ну, почти.
«Почти» — потому что сквозь монотонный шум дождя начал пробиваться гром. Не резкий, но достаточный, чтобы Фань Цюн, спавший в доспехах, внезапно проснулся. А проснувшись, погрузился в бесконечную пустоту и забытьё, никак не мог вспомнить то давнее событие, которое, повторяясь во сне, заставило его сердце сжаться и разбудило. Из-за него он потерял покой и маялся.
По чести говоря, сейчас, лёжа на ложе в задних покоях сянъянской управы и глядя на струи дождя за окном, Фань Цюн и сам не мог понять, как он вообще до такого докатился.
Надобно знать: во время смуты Цзинкан он с десятитысячным войском, выйдя из Цзиндуна, первым из всех «войск, спешащих на помощь государю», достиг стен Восточной столицы. Тогда его считали героем, и тот поход, по сути, вынудил чжурчжэней отступить — они, как говорится, обменяли три области в Тайюане на свой уход.
Конечно, сразу за этим последовал полный разгром под Тайюанем, возвращение чжурчжэней, гибель многих прославленных полководцев страны и их окончательное падение духа.
По идее, именно тогда он должен был перемениться, должен был окончательно разочароваться в Великой Сун.
Но сейчас, лёжа и глядя на дождь, Фань Цюн, перебирая воспоминания, обнаружил, что именно он, в отличие от других, в тот момент не дрогнул окончательно. Потому что вскоре он получил назначение на должность главного инспектора обороны всех четырёх стен столицы, став фактическим командующим гарнизоном. А такое назначение обрадовало бы кого угодно, ведь у него тогда ещё были десятки тысяч отборного войска. Силы не убыло, повышение и богатство — вот он, единственный военный козырь тогдашнего нового государя. Отличные перспективы — с чего бы ему колебаться?
На самом деле, если память не изменяла, после этого он ещё много раз, во время второй осады, искал возможность ударить самому, ничуть не страшась боя с чжурчжэнями. И сколько бы воинов ни гибло, сколько бы раз вражеская конница его ни громила, он никогда не падал духом.
Погибни он тогда — вошёл бы в историю?
Но как раз дойдя до этого места в воспоминаниях, Фань Цюн вдруг наткнулся на то, от чего хотел убежать, но что было не перешагнуть.
Дело было так: однажды зимой, когда река замёрзла, чжурчжэни пошли на штурм ворот Сюаньхуамэнь. Он сам, с тысячью отборнейших воинов, решил действовать нестандартно: тоже по крепкому льду переправиться через реку и ударить врагу в тыл. И что же? Чжурчжэни ходили — лёд держал. А сунцы пошли — лёд прямо под строем треснул, и сразу пятьсот человек ухнули в воду.
Кажется, именно после этого в гарнизоне угас последний проблеск мужества, и он, Фань Баочэнь, в душе решил, что мандат Неба у Великой Сун иссяк, и начал опускать руки, с какой-то странной надеждой ожидая дальнейшего развития событий. Иначе с чего бы ему потом считать, что у Чжан Банчана есть мандат Неба, и совершать те поступки, что привели его к нынешней бездне?
А именно: когда император Юань-цзун (Цинь-цзун) был захвачен чжурчжэнями, он, по их приказу, вернулся в город и открыто, под конвоем, вывел оттуда Императора-Владыку Дао, всех гражданских и военных чинов, дворцовых наложниц и императорских родственников, по пути подавляя сопротивление горожан!
За это тогда, когда в походном дворе не было войск, а у него, Фань Цюна, они были, государь и Ли Ган пообещали не привлекать его к ответственности. Но теперь, когда обстановка улучшилась и государь сумел выдержать этот натиск чжурчжэней, он, не сдержав слова, решил с ним расправиться.
Впрочем, сейчас об этом думать было поздно. Оставалось только сожалеть, что он, Фань Цюн, вовремя не разглядел в том, нынешнем, государе такой смелости и твёрдости, что тот смог удержать положение до сегодняшнего дня. И втайне сожалеть, что не остался тогда на севере и не сдался чжурчжэням. Можно сказать только одно: этот государь так терпелив и так жесток, что, в отличие от двух императоров в Восточной столице, совсем не похож на отпрыска рода Чжао!
— Батюшка!
Внезапный звонкий крик заставил Фань Цюна вздрогнуть и инстинктивно схватиться за рукоять меча. Увидев, что это его родная дочь Сюнян с лампой в руках, он успокоился.
— Батюшка, комаров много, не сжечь ли немного сюнхуанпина (вид «комариной спирали» сунской эпохи, изготавливалась из реальгара и сухой ряски)? — Шестнадцатилетняя Фань Сюнян, заметив, как отец вскинул меч, вздрогнула, но всё же, осторожно ступая, подошла и спросила.
— Не надо, — покачал головой Фань Цюн. — От этого дыма голова кругом идёт. Сейчас такой момент, нельзя. И ты сама мне не вздумай зажигать.
— Слушаюсь, — опустив лампу, тихо ответила Сюнян.
— Который час? — глядя на лампу, Фань Цюн наконец окончательно пришёл в себя.
— Уже перевалило за полдень, но тучи такие плотные, что темно, — едва слышно ответила Сюнян и, приблизившись, продолжала: — Батюшка, уже три дня прошло. Может, снимешь доспехи, переоденешься во что-нибудь чистое? А я тем временем доспехи протру?
При свете лампы Фань Цюн, от которого уже разило кислятиной, с примесью, кажется, и запаха крови, взглянул в чистые, незамутнённые чёрные глаза дочери. На мгновение он чуть было не согласился.
Но в итоге снова покачал головой:
— Не только тот государь из Наньяна — в самом городе есть люди, которые хотят убить всю нашу семью. Я ни на миг не могу расслабиться!
Сюнян опустила голову, ничего не сказала, вышла и вскоре вернулась с тазом горячей воды и полотенцем. Опустив голову, она отжала полотенце и приготовилась вытереть отцу лицо и шею.
А Фань Цюн, глядя, как мелькает чистый, белый лоб и аккуратный висок склонившейся дочери, вздохнул про себя. Помнится, на севере он, глядя, как тот государь Чжао повсюду собирает прачек, думал о нём с презрением. Но несколько дней назад, когда государь в Наньяне снова пустился во все тяжкие, он, уже чувствуя приближение большой беды, подумывал отдать дочь, чтобы спасти свою жизнь. Но промедлил мгновение — и последний шанс был упущен.
— Батюшка? — помолчав, тишину нарушила Сюнян, всё ещё державшая в руках полотенце.
Фань Цюн снова пришёл в себя, взял полотенце и принялся утираться сам, не переставая вздыхать.
— Батюшка, — глядя на отца, не удержалась и повторила вопрос, ответ на который был ей заранее известен, Сюнян. — Если государь непременно хочет твоей смерти, что же нам делать?
— Не умру! — Фань Цюн, вытерев лицо и бросив посеревшее полотенце в таз, повторил ответ, который твердил уже невесть сколько раз. — Продержаться бы полгода — чжурчжэни обязательно пошлют большую армию в Наньян, и тогда у твоего отца чёрная полоса кончится!
Сюнян, снова отжимая полотенце, с сомнением посмотрела на отца — видно, хотела что-то сказать, но не решалась.
— Ты что-то хочешь сказать? — Фань Цюн, сжимая рукоять меча, прищурился. — Небось опять эти твои мамки-няньки в задних покоях подбивают тебя идти просить пощады? Или забыла, что случилось с предыдущей?
Услышав последние слова, Сюнян, вспомнив картину нескольких дней назад, вздрогнула и побледнела. Она поспешно, сжимая полотенце, замотала головой:
— Это госпожа Чжан сказала, но не то чтобы идти просить пощады в Наньян. Она сказала, что этот государь падок до женщин, и что ты, батюшка, несколько дней назад хотел отдать меня ему. Дочка хочет сказать: я согласна, чтобы облегчить твою участь.
Фань Цюн смягчился, но снова покачал головой:
— Поздно!
С этими словами этот человек, некогда верный подданный Великой Сун, а теперь непонятно кто, опираясь на меч, поднялся и, не взглянув на дочь, вышел за дверь.
Оставим пока тревоги Фань Сюнян за отца. Вернёмся к Фань Цюну. Выйдя из задних покоев и пройдя по галерее во внутренний двор, он увидел ожидавших его там несколько доверенных телохранителей.
— Ну как? — Фань Цюн, выйдя на крыльцо, уже не пытался, как при дочери, казаться мягким и спросил резко.
Под дождём один из предводителей, приготовившийся военачальник, рухнул на колени и доложил:
— Тайвэй! Да будет тайвэю известно: стены слишком длинные, а людей у нас слишком мало. Сегодня попался целый отряд из Левой армии во главе с командиром, который сбежал целиком. Успели схватить только семерых-восьмерых!
— Бездари!
Фань Цюн, распалившись, выругался и даже схватился за меч, собираясь рубить. Но едва открыл рот, как обнаружил, что во рту, сам не знает когда, вскочила болячка. С дочерью он говорил тихо — ещё ничего, а сейчас, когда заорал во всю глотку, болячка лопнула, и боль стала нестерпимой.
Впрочем, меч он так и не выхватил, а, зажимая щёку, продолжал орать:
— Командующий Левой армией Хань Ли — ничтожество! Раз позволил целому отряду замыслить измену, значит, и сам заодно с ними! И вы — ничтожества! Схватили всего семерых-восьмерых! Уж не сами ли тоже начали колебаться?!
Телохранителям, делать нечего, оставалось только, переглядываясь, рухнуть под дождём на колени.
Фань Цюн проорался, но во рту разболелось так, что мочи не было. В конце концов он, зажимая щёку, обессиленно опустился на корточки под навесом. Прошло много времени, прежде чем он собрался с силами. Но страх, тревога, гнев, ярость — все эти чувства в нём не улеглись, а, наоборот, распалились ещё сильнее.
— Всех живьём взяли? — помолчав, вдруг спросил Фань Баочэнь, внешне успокоившийся.
— Конечно, — осторожно ответил промокший до нитки приготовившийся военачальник.
— Тогда передай приказ: всем командирам от уровня командующих и выше, а также всем приготовившимся военачальникам из моего личного центрального корпуса явиться в зал управы! — Глаза Фань Цюна налились кровью, но голос звучал на удивление тихо. — Как и прежде, я хочу устроить показательную казнь. Пусть все придут и смотрят!
Телохранители переглянулись, сказать было нечего, и они, пустившись наутёк под дождём, скрылись.
Вскоре в Сянъяне, превратившемся в один большой военный лагерь, в самой надёжной части войска Фань Цюна, насчитывавшей десять тысяч человек, в части командующего Левой армией Хань Ли, в части командующего Правой армией Ван Цзюня и в различных подразделениях центрального корпуса получили известие. К этому уже привыкли, потому что подобное продолжалось уже третий день.
Единственное, что стоило отметить, — командующему Левой армией Хань Ли на сей раз было о чём беспокоиться побольше.
А вот командующий Правой армией Ван Цзюнь, тот самый, у которого во время смуты Цзинкан чжурчжэньской стрелой выбило два передних зуба, доверенное лицо Фань Цюна, чувствовал себя, естественно, свободнее.
Этот знаменитый «беззубый» командующий, получив приказ, по своему обыкновению велел передать гонцам серебра и вина и только потом, взяв с собой несколько телохранителей, отправился в задние покои переодеваться. По новым правилам Фань Цюна, все, кто приходил к нему в управу, могли брать с собой стражу, но, кроме его собственных телохранителей, никто не имел права входить в доспехах.
— Господин академик Линь! — Войдя в хорошо охраняемое, ярко освещённое помещение в задних покоях, Ван Цзюнь вдруг рухнул на колени и стукнулся лбом об пол. — Осмелюсь просить вас, господин, переоденьтесь в простую одежду и пойдёмте со мной, вашим покорным слугой, в управу…
Тот, кто при свете лампы читал книгу, был, конечно, неугомонный младший академик Линь, твёрдо решивший сослужить службу государю. Услышав эти слова, он мельком взглянул на вошедшего и нахмурился:
— Командующий Ван! Шесть дней назад пришёл указ государя, а пять дней назад ты уже через отца своей наложницы связался с господином Ли за стенами города и попросил его найти связного из Наньянской управы. Я, полноправный академик Яшмового зала, так сказать, доверенное лицо государя, сановник, составляющий внутренние указы, пошёл на риск и пришёл к тебе только потому, что увидел в тебе одного из первых людей у Фань Цюна. А ты уже третий день кормишь меня отговорками! Ты что, думаешь, у Фань Цюна есть шанс выжить? Или ты так и будешь колебаться?
— Господин академик! — Ван Цзюнь снова стукнулся лбом и, задрав голову, с беззубой улыбкой заговорил с жаром: — Я, право, не колеблюсь. Я знаю, что тайвэю Фаню, скорее всего, не сдобровать. Но он ко мне, вашему покорному слуге, проявил настоящую милость, принял, как родного… Помнится, во времена смуты Цзинкан в Восточной столице, когда мне выбили эти два зуба, я был всего лишь захудалым заместителем командира сотни. А через два года — уже командующий, держу в руках три тысячи отборнейшего войска… Как же мне сразу-то на него руку поднять?
Младший академик Линь холодно усмехнулся:
— Тогда зачем ты здесь передо мной на коленях стоишь и разговариваешь? Схватил бы меня, отвёл к своему тайвэю Фаню — вот и отблагодарил бы его за милость!
Ван Цзюнь снова стукнулся лбом:
— Я же тоже верность понимаю. Государю — верность, тайвэю — долг. Это, как говорится на вольнице, «верность и долг несовместны». Помнится, в Дунпинской управе я с тайвэем Чжан Жуном…
— Если бы ты не назвал имени Чжан Жуна, стал бы я с тобой в город идти?! — Младший академик Линь, швырнув книгу, наконец рассердился всерьёз. — Ты думаешь, на что ты рассчитывал, чтобы я к тебе пришёл?! Чжан Жун теперь умиротворитель Дунпинской управы! А ты кто такой, чтобы морочить мне голову раз за разом?!
— Господин академик! — Ван Цзюнь опять застучал лбом, продолжая, как всегда, пришепётывать. — Я знаю, что такие глупости никому не нужны, но у меня и впрямь трудности. А сегодня я прошу вас, почтеннейший, пойти со мной в управу, чтобы вы сами увидели мои трудности!
Видя, как искренне тот говорит, младший академик Линь снова заколебался.
— Господин академик, вы, почтеннейший, не извольте беспокоиться. Мои офицеры все из Цзиндуна, тайвэя Фаня и остальных они не знают. — Ван Цзюнь поспешил воспользоваться моментом. — А сегодня дождь, темно, хоть глаз выколи, прямо как ночью. Вы, почтеннейший, потерпите малость, лицо жёлтой пудрой припудрите, изобразите моего слугу, пойдёмте вместе. Никакой опасности…
Надо сказать, что младший академик Линь, пробыв здесь несколько дней и чувствуя, что Ван Цзюнь его, по сути, держит под домашним арестом, изрядно вымотался душой. Ему хотелось самому увидеть обстановку, чтобы понять, как действовать. Поэтому, поколебавшись, он медленно кивнул.
Итак, младший академик Линь, по указанию Ван Цзюня, переодевшись в неприметную одежду и вымазав лицо жёлтой пудрой, под непрекращающимся дождём и плотными тучами отправился в сянъянскую управу.
Благодаря тому, что Ван Цзюнь был здесь человеком, занимавшим если не первое, то второе место, всё прошло благополучно. А вскоре, находясь уже в управе, младший академик Линь из разговоров понял причину этого сбора. Оказалось, что вот уже три дня, как Фань Цюн, заперев город, каждый день устраивал публичные казни сбежавших. А сегодня, под дождь, решил казнить прямо в зале управы.
К этому времени младший академик Линь, видя, как собрались все офицеры Фань Цюна, понял и «трудности» Ван Цзюня. Беззубый хотел показать ему, что, хоть имя государя Чжао и весомо, и все понимают общую картину, но под страхом многолетней власти Фань Цюна, подкреплённой такими зверскими методами, никто не решается выступить первым.
Кроме того, вероятно, была и попытка запугать его, книжника, этой казнью.
Но, по чести говоря, Линь Цзинмо, хоть Хань Шичжун и насмехался над ним, называя «мэнъэром», не умел только ездить верхом. Смелости же ему было не занимать. Он сам побывал в бою, так что ему ли бояться какой-то казни?
Пока младший академик Линь предавался этим мыслям, а в зале группа офицеров в обычных шёлковых одеждах перебрасывалась грубыми шутками, сзади вдруг раздался резкий лязг доспехов. Все в зале мгновенно переменились в лице от страха и поспешно расселись по местам.
Ван Цзюнь, человек ловкий, лишь слегка повёл бровью, и трое других слуг заслонили собой младшего академика Линя, позволив ему, прижавшись к стене, спрятаться в тени.
А с другой стороны, Фань Цюн в доспехах, зажимая щёку, вышел, не говоря ни слова, и знаком велел телохранителям начинать. Когда те внесли какие-то предметы и беглецов и принялись готовиться, Хань Ли, Ван Цзюнь и все остальные пришли в недоумение.
Потому что на глазах у всех телохранители не просто связывали беглецов, а сперва вынули из пола зала несколько квадратов зелёного кирпича, затем налили воды и, разрыв землю, крепко вбили в неё бревно в чжан длиной, а вокруг расставили жаровни. И только потом привязали к бревну одного из беглых солдат. Судя по всему, это была не просто казнь через отсечение головы, верно?
Неужели собрались вырвать сердце и лёгкие и сделать суп с похмелья?!
— Каждый день рубить головы — скучно! — в напряжённой тишине, полной страха и сомнений, Фань Цюн, зажимая щёку, вдруг заговорил. — Сегодня дождь, самое время сменить развлечение! Остальных — обезглавить!
По знаку Фань Цюна несколько не привязанных к бревну беглецов были мгновенно схвачены вооружёнными до зубов телохранителями и, несмотря на ругань и сопротивление, один за другим обезглавлены. Младший академик Линь, как ни странно, не испугался.
— А этот, самый жирный… — Когда остальных прикончили, тот, кто был привязан, несколько раз выругался, потом, от страха, обмочился и затих. В наступившей мёртвой тишине Фань Цюн, под шум дождя, всё так же зажимая щёку, равнодушно продолжал: — С него, пожалуй, шкуру спустим!
Едва он это вымолвил, не только младший академик Линь, но и все офицеры в зале, начиная с Хань Ли, похолодели.
http://tl.rulate.ru/book/170669/25272368
Готово:
