Глава 47. В шатре (часть вторая)
— Три тому причины, — с видом человека, держащего в руках жемчужину мудрости, изрёк Учжу. — Первая: весна на пороге, того и гляди потеплеет. Тогда на Хуай и её притоках тронется лёд, хлынет паводок… Вот тогда переправа и впрямь станет трудной.
Али и Элубу, а с ними и все чжурчжэньские тысячники понимающе закивали.
— Вторая, — продолжал Учжу всё так же невозмутимо, — вы слышали указы этого щенка Чжао: «защищать землю, бить чжурчжэней», «о мире не помышлять» — всё это пустое. Но одно в них стоит запомнить: указ о наборе добровольцев и ополченцев, о приёме их в казённые войска… Я, конечно, не боюсь, что какие-то тамошние разбойники да ополченцы с двух Хуаев прослышат про это и явятся под Шоучжоу подмогой. Но ведь каждая новая шайка — новый бой, а это и время, и силы. Не лучше ль покончить с этим делом поскорее, не дожидаясь, пока они скопом повалят?
Элубу и остальные чуть нахмурились. Припомнились им хэбэйские добровольцы, которых давили, как головки у чумы, а они всё лезли и лезли; припомнились разбойники в Цзиндуне, что стали главной силой сопротивления. Прекословить было нечего.
— Третья же причина, — Учжу обвёл взглядом сидящих, — в том, что генерал Али не знает коварства этих Чжао. — Он слегка усмехнулся. — То, что тамошний сунский император попался на мою удочку, потерял голову, — это так. Но это вовсе не значит, что он в самом деле решил стоять насмерть…
— То есть? — нахмурился Али.
— А ты подумай, генерал Али, — Учжу горделиво выпрямился. — Может статься, что этот правитель на том берегу на самом деле до смерти меня боится, а всю эту показную решимость — и плевки в мою сторону, и призывы стоять насмерть, и наследника, пристроенного к канцлеру, — он только для того и разыгрывает, чтобы обмануть всех, да и удрать при первом же случае?! А если мы, как ты говоришь, будем осторожничать, дожидаться, пока подвезут лодки да припасы, — а сунский император тем временем уйдёт за великую реку? Что тогда?
Али хотел было возразить, но вспомнил, как вели себя те «два императора» в Восточной столице, и слова застряли у него в горле.
— Вот так-то, — Учжу, удовольствовавшись тем, что осадил Али, развёл руками. — Я всё устроил как нельзя лучше. Послезавтра начинаем наводить мосты и переправляться! Есть что сказать?
Али и Элубу переглянулись, каждый подумал о своём. Возражать было не с чем, да и прежние возражения уже развеялись в том самом «пепельном совете». Оба кивнули.
А уж если два главных военачальника и сам командующий заодно, то прочим и подавно нечего сказать.
— Однако… — Элубу, уже поднимаясь, обронил на прощание: — Кроме переправы, есть одно дело, о котором не мешает позаботиться.
— Дело нехитрое, — Учжу на миг задумался, потом понял и махнул рукой. — Коль ты, генерал Элубу, считаешь нужным, сделай как знаешь.
Элубу довольно кивнул и первым вышел из шатра. Следом потянулись остальные — совещание кончилось.
Но едва Ши Вэньбинь, наконец совладавший с собой, последним приготовился откланяться, Учжу вдруг окликнул его:
— Военный советник Ши, сегодня ночуй не в заднем лагере, а здесь, в моём шатре. Постели себе где-нибудь спереди. Это тебе моя милость!
Ши Вэньбинь остолбенел. Отказаться он, разумеется, не посмел и, кланяясь до земли, забормотал слова благодарности за великую милость четвёртого принца. Учжу, не вдаваясь в объяснения, скрылся в задней половине шатра — там его ждали вино и женщины.
Итак, Ши Вэньбинь остался в главном шатре. Ни постели, ни воды, чтобы умыться, ни даже шкуры с хозяйского места постелить себе он не решился. Вина, чтобы согреться, тоже не тронул. Так и забился в угол, терпя холод и усталость. За полотнищем шатра всю ночь топотали копыта, звенели доспехи и оружие. Из задней половины доносились звуки музыки и женские всхлипывания. Лишь к утру всё стихло. И тогда военный советник, вспомнив и прочитанные вечером указы, и семью, оставленную в уезде Ишуй, и все унижения последних дней, и свою безвыходность, снова заплакал — уже беззвучно, в темноте. Так и уснул под утро, обессилев от слёз.
***
— Чжэнфу, это ты?
В шатре на горе Багуншань, отстроенном заново из дерева и ставшем просторнее, горел свет. Чжао Цзю, правитель Сун, внезапно сел на своём ложе среди ночи и у входа разглядел знакомую фигуру.
— Государь! — Ян Ичжун, дремавший на стуле у самого входа, вскочил. — Вы проснулись? Что-нибудь нужно?
— Нет, просто думается о битве… — Чжао Цзю сидел на постели и смотрел прямо перед собой. — Чжурчжэни, ясно как день, начнут с того, что попытаются переправиться, бросив под Сяцай. По всем расчётам Хань Шичуна, это нам только на руку. А мне всё равно не по себе! — Он говорил откровенно. — Ты же знаешь: я ни разу в жизни не бывал в настоящем бою. Ни разу.
Ян Ичжун хотел что-то сказать, но запнулся.
— Что? — Чжао Цзю заметил это при свете лампы. — Между нами какие могут быть тайны?
— Вообще-то, государь бывал в бою, — с натянутой улыбкой ответил Ян Ичжун. — Ещё до того, как вы упали в колодец. Когда мы шли из Хэбэя в Нанкин (Шанцю) и на пути встали разбойники, ваш слуга рубился тогда, весь в крови. Вы подозвали меня, спросили, не ранен ли, пожаловали вина и награду… Вот тогда вы и приметили меня, и взяли от тайвэя Чжана к себе.
Чжао Цзю выдавил сухой смешок.
— Но с чжурчжэнями, конечно, иначе, — поспешил добавить Ян Ичжун. — Чжурчжэни сильны и выносливы в бою. С ними, чтобы победить, мало заставить их отступить — надо либо убить их главного военачальника, либо перебить всех до единого. А уж после «Цзинканского стыда» они забрали все наши доспехи и стали, кажется, ещё сильнее.
— Вот этого я и боюсь! — Чжао Цзю покачал головой. — Как я ни храбрился позавчера, а на деле, здесь и сейчас, сила чжурчжэней и наша слабость — это правда, которую не переломить одним криком. Мне и вправду страшно.
— Если мы устоим в этой битве и враг отступит сам, тогда и дух переменится, — поспешил утешить Ян Ичжун.
— Оставим это, — отмахнулся Чжао Цзю. — Я себя знаю. Всё, что я могу в этой битве, — сидеть здесь, на северном склоне Багуншаня, под стягом с драконом, и поднимать дух войскам. А биться будут Хань Шичжун, Чжан Цзюнь и Ван Дэ… Но, Чжэнфу!
— Слушаю!
— Я тут позавчера наговорил лишнего, сам себя тешил, а тебе одни хлопоты.
— Ваш слуга не смеет и помыслить!
— А я всерьёз. Послушай, — Чжао Цзю снова заговорил. — Я знаю, что вы там все думаете: дескать, государь хитрит, берёт на испуг, этими громкими речами хочет заставить гражданских сановников согласиться стоять насмерть у Хуай… Но это, Чжэнфу, была моя правда. Самая настоящая.
— Государь! — Ян Ичжун был в полном смятении.
— Ты подумай, Чжэнфу… Ты при мне не первый месяц, должен был понять: я на самом деле смерти боюсь. Сам с собой покончить — кишка тонка. — Несколько евнухов выглянули из-за задней занавески и снова спрятались, но Чжао Цзю, не обращая на них внимания, продолжал говорить начистоту. — А позор вроде «Погрязшего в пороке» — разве это можно вынести? Если нас разобьют, я всерьёз прошу тебя: избавь меня от мук. Это не приказ государя слуге, это моя личная просьба к тебе, Ян Чжэнфу. Можешь не отвечать, можешь не обещать, просто запомни, если в тебе есть хоть капля ненависти к врагам и боли за родину.
Ян Ичжун молчал.
— С сегодняшнего дня не смей дежурить по ночам в императорском шатре, — с трудом выговорив это, продолжил Чжао Цзю. — Битва начнётся, когда никто не ждёт, а чжурчжэни сильны — тут уж каждый будет на счету. Такой талант, как у тебя, нечего держать при мне. Набирайся сил.
— Слушаюсь! — выдавил наконец Ян Ичжун при свете лампы.
***
Остаток ночи прошёл без происшествий. А на рассвете Ши Вэньбинь, кое-как перемогший ночь, решил, что «милость» отработана, и поспешил выбраться из шатра — надо было устроиться в заднем лагере, привести себя в порядок. Но едва военный советник, состоящий при ставке четвёртого принца, переступил порог, как остолбенел, словно громом поражённый.
За ночь несколько десятков сунских перебежчиков из областей западной ветви Цзиндуна, что следовали за войском, — те самые его товарищи по заднему лагерю, те самые бывшие сослуживцы, с кем он обычно делил кров, а при случае и грызся за место под солнцем, — все были казнены!
Головы, все до одной, насаженные на колья по обе стороны от командного возвышения перед главным шатром, глядели на Ши Вэньбиня мёртвыми глазами. С них ещё не успел стаять лёд.
Услышав шум, несколько караульных из главной ставки — чжурчжэни, кидани, си — обернулись. Увидев, что это тот самый Ши Вэньбинь, которого позавчера привязывали тут же и пороли плетьми, а нынче почему-то уцелел, они загалдели, показывая на него пальцами и пересмеиваясь.
А военный советник Ши, рухнув наземь, открывал и закрывал рот без звука, но слёз на этот раз не проронил.
http://tl.rulate.ru/book/170669/23147607
Готово:
