Глава 35. Новый год
Двенадцать отрубленных голов да ещё пятнадцать человек, обращённых в бегство на лодке, — хоть это и была редкая победа над чжурчжэнями, да к тому же среди убитых было с полдюжины доподлинных чжурчжэньских воинов, что чрезвычайно подняло боевой дух, но в условиях, когда многотысячные армии, разделённые рекой, опираясь на города и горы, замерли в противостоянии, всё это было лишь мелкой стычкой, не стоящей упоминания. Устраивать по такому поводу пир — только историков смешить, когда они это в хроники занесут.
Что же до повышения Ван Дэ до командующего корпусом, то это было вовсе не поводом для торжества. И даже не наградой за боевые заслуги, а делом, заранее обговорённым.
В конце концов, после смерти Лю Гуанши в его частях именно Ван Дэ имел самый высокий чин, самые боеспособные подразделения и самый большой опыт. К тому же он сам был одним из редких военачальников, имевших опыт боевых действий против чжурчжэней. И хотя Чжао Цзю официально принял от главы Военного совета Ван Бояня полномочия бывшего главнокомандующего и стал номинальным прямым командиром трёх тысяч западных солдат — старых подчинённых Лю Гуанши, — на деле руководить войсками в сражении он, конечно, не мог.
Совсем наоборот. Сейчас в большом лагере у подножия гор Багуншань на южном берегу Хуай находились: три тысячи западных солдат, разделённых на левое и правое крылья под началом Цяо Чжунфу и Чжан Цзина; три тысячи солдат Фу Цина; тысяча солдат Хуянь Туна; несколько сотен государевой личной гвардии; две тысячи солдат Ван Дэ; да ещё пять-шесть тысяч ополченцев, отведённых с северного берега и оставленных здесь для строительства лагеря. Если отбросить неизбежные недокомплекты и отсутствующих, набиралось тысяч четырнадцать-пятнадцать человек, из них боеспособных воинов — около восьми тысяч, латников — не меньше пяти тысяч, и лошадей в разных частях — семьсот-восемьсот!
Всё это были данные, которые Чжао Цзю выяснил во время раздачи наград и ради которых он сам на ней присутствовал. Ему нужно было записать эти цифры в свою записную книжку в императорском шатре. И он их действительно записал…
Короче говоря, с таким количеством войск Чжао Цзю, человеку совершенно неопытному, командовать — верная гибель и для него, и для государства! Нужен был кто-то, кто взял бы на себя общее руководство. А тайвэю Ван Юаню Чжао Цзю по-настоящему доверять не мог.
Поэтому, как уже было сказано, возвышение Ван Дэ было делом закономерным, и шумных торжеств по этому поводу быть не могло.
Напротив, сейчас, когда четвёртый принц Учжу подвёл главные силы (чуть больше двадцати тысяч — цифра куда более обнадёживающая, чем прежние сто тысяч, но по-прежнему означавшая, что в открытом бою их не одолеть и что сунские воины взирают на врага со страхом), когда тот пожар, устроенный Лю Гуанши перед переправой, превратил Сяцай в одинокую, отрезанную от всех крепость, — кто знает, не откроют ли там в следующее же мгновение ворота и не сдадутся ли? А тогда чжурчжэни беспрепятственно минуют этот важный город, раздобудут где-нибудь в Западной Хуайнани лодки, переправятся через Хуай, а там — ищи-свищи, прочёсывай горы и моря.
Но, несмотря на всё это, через несколько дней после появления чжурчжэней, когда уже раздали награды, в большом лагере у подножия гор Багуншань всё же устроили, казалось бы, неуместное шумное пиршество, да ещё с фонариками и украшениями. Причина была проста: наступил Новый год! А правитель области Шоучжоу Линь Цзинмо, которому было поручено переправить на южный берег местных жителей, как раз вернулся с юга с долгожданным обозом припасов из юго-восточных областей, и среди прочего там было много мяса и вина!
Мороз, тоска по дому, праздник на носу, враг у порога, а тут — готовое мясо и вино. Грех было не раздать всё это, чтобы подбодрить людей.
— Ну и государь же я… — в шатре перед императорским шатром на вершине горы, под высоко реющими золотыми стражевыми стягами, государь Чжао, глядя на «особое угощение», которое специально для него приготовил правитель Линь, невольно усмехнулся.
А окружающие его важные и приближённые сановники, пировавшие вместе с ним, тоже не могли сдержать улыбки.
В чём же дело? А в том, что, подобно тому как в Цзегоу стоило только евнухам купить ведёрко имбирного сыра, как тут же нашёлся правитель области, который, доставляя припасы, специально привёз государю несколько вёдер этого сыра, — так и на этот раз, вероятно, из-за того, что у переправы через Фэйшуй тайвэй Чжан Цзюнь готовил угощение и государь оставил себе только несколько видов уток, Линь Цзинмо опять заготовил для государя Чжао кучу знаменитых местных солёных уток!
Если это разойдётся, то прозвища «государь имбирный сыр» или «государь-уточка» ему обеспечены?
Впрочем, все только посмеялись, потому что имбирный сыр и солёные утки — не такая уж роскошь. Если и пойдёт молва, ничего страшного, даже хорошо — покажет, что государь свой в доску, простой человек. Тем более что последние несколько дней, чтобы поднять боевой дух, государь Чжао каждый день водил гвардейцев и офицеров из обоих крыльев западных войск за лагерь, прямо на берег Хуай, охотиться на диких уток!
Но чем больше ешь этих уток, тем труднее они идут в горло в новогоднюю ночь.
На самом деле Чжао Цзю, пошутив, съел только одну утиную ножку. Вкус был, конечно, отличный, но мясо это слишком жирное и солёное, много не съешь. Поэтому он оставил почти целую утку нетронутой и закусывал вино рисовой кашей да жареной свининой, то и дело с завистью поглядывая на секретаря-распорядителя Ху Иня. Тот умял свою утку целиком, с такой скоростью и аппетитом, что все вокруг, включая Чжао Цзю, невольно завидовали.
Но оставим уток. Всё-таки Новый год, всё-таки благодаря упрямству государя удалось пережить два серьёзных кризиса, припасы подоспели, чжурчжэни пока не могут переправиться, Сяцай ещё не сдался… Следуя китайской традиции «лови момент», пирушка удалась на славу.
Однако, когда вино обошло стол трижды и хмель стал давать о себе знать, по китайским застольным обычаям началось всякое.
Только что повышенный Ночной Якша Ван, желая, видимо, выразить благодарность, непременно захотел для государя побить в барабан и сплясать. Бить в военный барабан в лагере — куда ни шло, а плясать разрешили.
Затем Ван Юань и Ван Боянь каждый «вспомнили», как в Хэбэе делили с государем радости и невзгоды, — один рыдал, другой вздыхал, ещё раз подтвердили свою верность.
Потом Цяо Чжунфу и Чжан Цзин, получив от Чжао Цзю несколько утешительных слов, вдруг разрыдались. То ли оттого, что, будучи ветеранами Западной армии, они всю жизнь прослужили под началом Лю Гуанши и не могли проявить себя в бою, а теперь наконец выплеснули обиду, то ли оттого, что всё это время, находясь меж двух огней, они натерпелись страху и только сегодня смогли дать волю чувствам.
Но настоящий пик наступил, когда небо, ясное несколько дней подряд, снова заволокло тучами и повалил снег. Ху Инь, который так здорово уплетал утку, видимо, перебрав, вскочил и, не обращая ни на что внимания, прочёл стихи. В них он, с одной стороны, воспел канун Нового года, с другой — от лица государя Чжао с тоской вспомнил о «двух императорах», о которых сейчас ничего не было известно, и под конец, со слезами на глазах, призвал государя Чжао поскорее добиться успеха в борьбе с чжурчжэнями, дойти до самой Ставки Жёлтого дракона и вернуть двух императоров!
Это был политический лозунг, против которого не попрёшь. Чжао Цзю, пока не утвердит свою абсолютную власть, не мог его так просто отбросить. К тому же он призывал к борьбе, к походу на Ставку Жёлтого дракона — это было абсолютно верное направление. А уж упоминание о возвращении двух императоров затыкало рты многим учёным мужам. Поэтому Чжао Цзю, конечно же, с серьёзным видом поднялся и вместе со всеми гражданскими и военными чиновниками из южного лагеря торжественно принял этот призыв!
После этого снег пошёл сильнее, и Чжао Цзю специально приказал принять меры предосторожности в лагере: выделить достаточно людей для патрулирования лагеря и берега, присматривать за припасами.
Отдав этот приказ, он дал понять, что продолжать пир в шатрах маленького лагеря на вершине не намерен. Впрочем, раз в год, да ещё в Новый год, в лагере был объявлен послабление, и если кто из гражданских и военных чиновников хотел выпить ещё у себя в шатрах — пожалуйста.
И вот под снегом все взгляды постепенно обратились к старшему из сановников при ставке, левому канцлеру Люй Хаовэню. Все ждали, когда этот канцлер возглавит их и все вместе откланяются.
А добродушный канцлер Люй не стал заставлять народ ждать понапрасну. Выпив ещё по одной, он, пошатываясь, поднялся с заметно хмельной головой, медленно подошёл к столику, за которым в шатре сидел Чжао Цзю, и склонился в поклоне:
— Государь, сегодня канун Нового года. Следовало бы пировать до утра, государю и подданным веселиться вместе. Но враг у ворот, мы в военном лагере, пировать у реки — негоже предаваться безудержному пьянству… Я, старый, вино не одолел, прошу позволения вернуться в свой шатёр отдохнуть и, взяв на себя роль злого человека, попросить всех господ тоже закончить пир и разойтись.
Коль скоро канцлер сказал, все остальные гражданские и военные чиновники тоже встали из-за столов и, следуя за ним, попросили завершить возлияния.
Чжао Цзю, разумеется, нечего было возразить. Он тоже поднялся и, поддерживая слегка пошатывающегося Люй Хаовэня, вызвался проводить канцлера до нового деревянного домика, построенного рядом с маленьким лагерем на вершине.
Это была большая честь, и между государем и подданными царило полное согласие.
Но вот они вдвоём медленно побрели по снегу, добрались до домика у лагеря, и все военачальники, стоявшие позади, облегчённо вздохнули. И тут канцлер Люй, уже собравшийся войти, вдруг обернулся, ухватил государя за рукав и, покачивая головой, с чувством произнёс:
— Государь, вы халат надели, а рукава подвязали. Не тесно ли?
Чжао Цзю не сразу понял и ответил первое, что пришло в голову:
— С подвязанными рукавами действительно удобнее.
Люй Хаовэнь, делать нечего, полез к государю на пояс:
— А что это я давно не вижу на вас ни футоу, ни яшмового пояса? Неужто всё растеряли?
Чжао Цзю на мгновение опешил, потом до него дошло, и он, усмехнувшись, парировал:
— Канцлер Люй перебрал. Сын Неба — главный военачальник в Поднебесной. В боевой обстановке он должен быть всегда готов облачиться в доспехи. Яшмовый пояс и футоу нынче не ко времени.
Услышав это, Люй Хаовэнь наконец отпустил его и, указав на собственный футоу, смущённо усмехнулся:
— Стало быть, это моя голова не ко времени?
Тут уж Чжао Цзю стало неловко. Он, прикрываясь смехом, велел евнухам подхватить Люй Хаовэня и проводить в домик, а сам, махнув рукой, отпустил всех сановников и медленно побрёл обратно к своему шатру на северном пике.
http://tl.rulate.ru/book/170669/21463564
Готово:
