Глава 24. Договор о тридцати тысячах
— Государь!
Чжан Цзюнь, опешив на мгновение, поспешно соскочил с коня и, стоя в снегу, тут же поднял руку, указывая в небо:
— Осмелюсь доложить государю: когда Хань Шичжун проходил через Шоучжоу, он уже говорил со мной об этом деле. Я придерживаюсь того же мнения. Если чжурчжэни, презрев волю Неба и невзирая на местные условия, осмелятся прийти силой более чем в тридцать тысяч человек, я, ваш слуга, поистине не возьму на себя смелость обещать, что удержу оборону. Но если их будет не больше тридцати тысяч и возглавлять их будет такой, как Учжу, только что принявший командование над большой армией, тогда мы с Хань Шичуном, соединившись с Лю Гуанши и Лю Чжэнъянем, объединёнными силами, опираясь на крепкие города и выстроив оборону, ни за что не позволим чжурчжэньскому войску переправиться через Хуай ни на шаг! Если же дело обернётся неудачей, то пусть ваш слуга погибнет перед конём вашего величества!
— Вот и хорошо, — Чжао Цзю, возвышаясь над ним на коне, часто закивал. — Как и договаривались, я остановлюсь в Шоучуне, на том берегу Хуай, и не тронусь с места! Буду специально заманивать для вас врага. Если дело выгорит, то в будущем, будь у меня, государя, хоть один накрытый стол, всегда найдётся место и для тайвэя Чжана. Если же дело провалится, я не стану тебя принуждать. Можешь умереть или сдаться — как пожелаешь. Только прошу тебя, тайвэй Чжан, больше не являться ко мне, чтобы сохранить ту удаль, что была сегодня в снегу!
Чжан Цзюню, естественно, нечего было на это ответить.
Надо сказать, что, за исключением тех капитулянтов, которые умели ставить себя на место других, замыслы Чжао Цзю было нетрудно угадать любому проницательному человеку. Раз все говорили, что нельзя дать бой, он, естественно, спрашивал: а можно ли обороняться?
Раз все говорили, что и обороняться в Срединных землях нельзя, он, естественно, спрашивал: а можно ли обороняться на границе Срединных земель, опираясь на реку Хуай и используя преимущества местности?
И даже если у Хуай трудно сдержать главные силы чжурчжэней, он, естественно, спрашивал: а что, собственно, считать главными силами?
Доискиваясь до сути, Хань Шичжун, загнанный государем в угол, наконец обозначил предел: если удастся собрать все силы гвардии и выстроить оборону вдоль Хуай, опираясь на крепкие города и большую реку, то силы чжурчжэней числом до тридцати тысяч всё же можно будет сдержать.
И вот, исходя из этого условия, Чжао Цзю и выдвинул этот, в общем-то, сырой план. Сам он выступит в роли приманки, чтобы посмотреть, не удастся ли привлечь часть сил Учжу и добиться у Хуай хотя бы видимости успешной обороны, чтобы поднять боевой дух армии и народа.
Откуда же у государя Чжао такая уверенность?
В глазах некоторых сановников это, конечно, была слепая самонадеянность, возникшая после того, как он в одиночку усмирил мятеж. Но, по совести говоря, дело было не в уверенности. Та встреча с Хань Шичуном и усмирение мятежа были лишь катализатором. Истинная причина, побудившая государя Чжао пойти на всё это, не жалея себя, крылась в отчаянной попытке попаданца доказать, что его существование имеет смысл.
В глазах Чжао Цзю это было: либо пан, либо пропал. Если эта, полностью самостоятельная, авантюра удастся, он окончательно станет для себя настоящим государем Чжао и доиграет эту жизнь по образу и подобию Цинь Шихуана и Хань У-ди. Если не удастся — значит, это был просто сон!
Если смотреть на это с хорошей стороны, это называлось «внять зову времени и, не щадя себя, быть готовым к самопожертвованию». Если говорить проще — «позитивная защитная реакция нормального человека на тяжёлое потрясение». А если уж совсем примитивно — «самоотверженность идиота».
Но как бы там ни было, в настоящий момент перед лицом подавляющей военной мощи чжурчжэней всё это выглядело по-прежнему абсурдно. Поэтому даже бесстрашный Хань Шичжун заключил с Чжао Цзю соглашение из трёх пунктов.
Во-первых, как только покажутся чжурчжэни, государь Чжао должен немедленно переправиться на южный берег Хуай, в более безопасный Шоучунь, и оттуда «руководить» военными действиями.
Во-вторых, если численность чжурчжэней превысит тридцать тысяч или если погода внезапно изменится и Хуай покроется толстым льдом, государь Чжао должен безоговорочно эвакуироваться.
В-третьих, с гражданскими чиновниками из центра государь Чжао должен разбираться сам.
Исходя из этих соображений, Чжао Цзю и крутил эту карусель: с одной стороны, он действовал с максимальной помпой, чтобы его заметили на севере; с другой — всеми силами старался, используя передислокацию, слой за слоем отделить от себя гражданских чиновников из центра, которые могли бы ему помешать.
Самым опасным и самым неудобным был Ли Ган. Воспользовавшись его болезнью, настоящей или мнимой, Чжао Цзю поспешил отправить его вместе с госпожой Пань и наследником вперёд. Затем основная масса гражданских чиновников была отделена от него у устья Иншуй. Но и это ещё не всё. После того как в этот день он заполучил тайвэя Чжана и отправился с ним в уездный центр Сяцай области Шоучжоу, он отослал и нескольких старых сановников-канцлеров, которых оставлял при себе для успокоения умов.
Чжан Цюэ, заместитель главы Военного совета, фактически управлявший Министерством финансов, был отправлен в Восточную Хуайнань продавать соляные лицензии и монашеские грамоты, чтобы добыть средства. А новый правый канцлер Сюй Цзинхэн был командирован в Шоучунь заниматься расстановкой тех чиновников, что бежали на юг.
Всё это были важные и, безусловно, необходимые поручения, так что оба не заподозрили подвоха. В результате, хотя рядом с Чжао Цзю по-прежнему находились канцлеры из обоих дворов и главнокомандующий гвардией, главным был только старый добряк Люй Хаовэнь, а Ван Боянь и Ван Юань были просто статистами, поддакивающими во всём.
И вот, к пятнадцатому числу двенадцатого месяца, когда одновременно пришли две важные вести, Чжао Цзю наконец оказался в состоянии «всё готово, не хватает только восточного ветра».
Одна весть была, безусловно, хорошей: Лю Чжэнъянь, под огромным политическим давлением, применил стратегию ложных передвижений, предложенную Лю Янём Лю Пинфу. План был до смешного прост: по сути, старая уловка Дун Чжо. Восемьсот всадников Отряда Преданного Сердца днём с помпой въезжали в лагерь, а ночью тайком уезжали. После семи-восьми дней таких манипуляций хуайсийский разбойник Дин Цзинь, не выдержав давления, сдался.
Сейчас Лю Чжэнъянь принимал сдачу мятежников и должен был к Новому году соединиться со ставкой в Шоучжоу.
А вторая весть, которая, по идее, должна была быть плохой, заключалась в том, что Учжу в горном проходе Имэншань разбил какое-то войско, которое нельзя было с точностью определить ни как добровольческую армию сопротивления, ни как мятежников, пытавшихся поживиться на чужой территории. Единственное, что это войско насчитывало несколько десятков тысяч человек, а место сражения находилось прямо на пути на юг. Можно с уверенностью сказать, что после этой битвы Учжу отделял от Чжао Цзю только один Лю Гуанши.
Так что скоро должно было выясниться, решит ли этот четвёртый принц Цзинь отправиться на поиски Чжао Цзю.
— Учжу, что за чушь ты несёшь?
В городе Иду области Цинчжоу, в огромном особняке, перед полным залом цзиньских военачальников и советников, Ваньянь Далань, заместитель главнокомандующего Восточной армии и одновременно инспектор, одетый в роскошный шёлковый халат на меху и больше похожий на приземистого деревенского богатея, чем на командующего стотысячной армией, с грохотом поставил на стол чарку и холодно бросил:
— В нынешнем походе на юг воля великого государя ясна: взять восточную ветвь Цзиндуна, зачистить округу, чтобы стабилизировать Хэбэй. Сейчас военные действия идут успешно, тебе следует немедленно возвращаться в Хэбэй и взять Даминфу!
— А с какой стати мне штурмовать Даминфу?
Не успел Далань договорить, как молодой чжурчжэньский вельможа, сидевший на первом месте слева, тоже холодно фыркнул, не выказывая ни малейшего уважения к своему номинальному начальнику. Это был Ваньянь Учжу, передовой командующий Восточной армии, родной сын Агуды, известный в просторечии как четвёртый принц.
Надо сказать, этому Ваньянь Учжу было всего двадцать пять-двадцать шесть лет, всего на четыре-пять лет старше Чжао Цзю. Но, как и большинство присутствующих чжурчжэньских военачальников, он с ранних лет прошёл через тяготы войны, оброс бородой и выглядел лет на тридцать пять — тридцать шесть. Однако, будь ему тридцать пять или двадцать пять, будь он передовым командующим или имел малый опыт, никто не осмеливался вставить ни слова в его спор с Ваньянь Даланем. Потому что статус «родного сына Ваньянь Агуды» был весомее любого опыта и любой должности.
***
Примечание:
Старая уловка Дун Чжо — имеется в виду эпизод из эпохи Троецарствия, когда Дун Чжо, войдя в столицу, каждый день выводил свои войска за город, а ночью тайно возвращал их, чтобы создать видимость прибытия больших сил и подавить возможное сопротивление.
http://tl.rulate.ru/book/170669/19765620
Готово:
