Глава 17. У государя нет выхода! (Часть вторая)
Надо знать, что Чжао Цзю имел в виду одну известную историю про Ханьского императора Сяня.
В те давние годы, спасаясь на восток от мятежных солдат Ли Цзюэ и Го Сы, император Сянь поспешил к переправе. А Дун Чэн, обнажив меч, рубил пальцы тем, кто из свиты цеплялся за лодку, пытаясь в неё влезть. Отрубленных пальцев на дне лодки накопилось столько, что их можно было загребать горстями. Император Сянь-то спасся, но все сопровождавшие его дворцовые дамы, сановники, императорские библиотеки, колесницы и драгоценности — всё пошло прахом вместе с погибшими.
Все присутствующие были людьми умными и, конечно, поняли, какой смысл кроется в этих словах. Потому они и онемели.
Надо сказать, Чжао Дин, человек неординарный, хоть и явился в жалком виде, воочию видев гибель товарища, но до конца не расклеился. Он добрался до шатра, где находился Чжао Цзю, и только тогда, увидев самого государя, разрыдался. Поэтому сейчас у костра, внутри шатра, где собрались ключевые фигуры беженского правительства Сун, воцарилось полное молчание, тогда как весь остальной лагерь ставки пребывал в неведении. Напротив, поскольку через день-другой предстояло войти в областной город, да и ужин подоспел, отовсюду слышались смех и оживлённые голоса. Одна тонкая занавеска отделяла два мира — внутри и снаружи, небо и землю.
И среди этого смеха первым нарушил молчание Ли Ган, которого поддерживал сын:
— У государя милосердное сердце, нам, слугам, нечего добавить. Но и я хочу напомнить государю одну историю из эпохи Троецарствия… Поднебесная может обойтись без нас, слуг, но не может обойтись без государя.
Государь Чжао часто замотал головой — в душе он был совершенно не согласен с этим утверждением. Однако следующая фраза заставила его задуматься.
— Если так, — медленно проговорил Ли Ган, — пусть только Ян Ичжун возьмёт сотню всадников и тайно переправится через реку, объявив, что он отправлен на подмогу Лю Чжэнъяню. Я сейчас же позову сюда старшего управляющего Ланя, и мы, все здешние сановники, останемся за этой занавеской, делая вид, что государь здесь, и не дадим людям впасть в панику, а ставке — остаться беззащитной перед мятежниками. Если государь будет скакать быстро, то завтра же сможет прислать подкрепление; или, если Хань Шичжун и вправду не бунтует, удастся его найти и уладить дело — тогда и опасность минует.
Чжао Цзю молчал. Окружающие, очнувшись, наперебой принялись уговаривать его. Какой-то секретарь в зелёном халате по имени Ху Инь даже начал раздеваться, явно намереваясь обменяться одеждой с государем, но Ян Ичжун остановил его… Дело в том, что шатёр одной стороной выходил прямо на дамбу реки Иншуй. В темноте не было нужды в переодевании.
Так и порешили. Ян Ичжун лично отобрал сотню всадников, приготовил всё. Затем сановники, не дав опомниться растерянному Чжао Цзю, усадили его на коня, бесшумно разрезали стену шатра со стороны реки и поторопили государя: мол, скачите вдоль берега, там найдёте Ян Ичжуна.
А в этот миг Ли Ган, не выдержав, высвободился из рук сына, снова подошёл к краю шатра и, стоя на земле, схватил Чжао Цзю за руку:
— Государь, позвольте ещё одно слово! Государство на краю гибели, и если государь велит нам быть Ухоу — нам стыдно… Но и государю не следует уподоблять себя Ханьскому императору Сяню. Мы не просим государя быть Вэйским У-ди, но пусть он будет Чжао Ле!
Сердце у Чжао Цзю дрогнуло, он хотел ответить, но не успел — Ли Ган разжал руку и махнул кому-то. Тот, не мешкая, хлестнул коня под государем по крупу. Конь, взбрыкнув, рванул с места и вылетел из шатра.
Чжао Цзю, в котором смешались жажда жизни и чувство стыда, не то чтобы сопротивлялся, но, выбравшись из шатра и поднявшись на дамбу, вдруг ощутил… Зимним вечером ветер на дамбе пронизывал до костей, мурашки побежали по коже. И чем дальше, тем больше ему казалось, что что-то здесь не так! Что-то до абсурда неправильно!
Ведь это же Хань Шичжун!
Он, государь, должен бежать от Хань Шичуна?!
А кто такой Хань Шичжун?
Сказать прямо, Хань Шичжун был для Чжао Цзю с самого его попадания в этот мир главной опорой, главным его козырем, который позволял ему сохранять спокойствие!
Подумать только: Юэ Фэю сейчас всего двадцать четыре, до его великой победы под Чжусяньчжэнем ещё целых тринадцать лет; Ли Ган — мастер наводить порядок при дворе, его роль как знамени борцов с чжурчжэнями незаменима, но в военном деле он явно слаб; Цзун Цзэ — ему тоже можно верить безоговорочно, но он сам государю не верит, да и сейчас никак не соединиться с Дунцзинским штабом, чтобы не создавать ему лишних хлопот…
Так что единственным, кто всё это время давал Чжао Цзю чувство безопасности, кто был его тайной картой, которую он никому не показывал, был не кто иной, как Хань Шичжун, всё это время прикрывавший ставку с севера!
Попадая в эту эпоху, Чжао Цзю разузнал всё подробно: Хань Шичуну сейчас тридцать девять лет, он прошёл сотни битв, искусен в ратном деле — самый расцвет для прославленного полководца! Сегодня утром, когда он говорил, что о войне надо спрашивать Хань Шичуна, он вовсе не нарочно спорил с Ли Ганом, это была его, государева, истинная мысль!
И потом, Чжао Цзю лучше других знал: этот прославленный на всю Поднебесную Хань Шичжун и тот самый Юэ Фэй, о котором он всё время спрашивал, не могли, не могли поднять мятеж!
Конечно, и нынешняя ситуация была ясна: Хань Шичжун не бунтовал, это его подчинённые, старые солдафоны, собирались бунтовать… Но даже так Чжао Цзю казалось это чудовищным!
Ли Ган, видимо, решил, что они, возможно, видятся в последний раз, и сказал ему: учись у Лю Бэя. Наверное, хотел призвать его потерпеть, не стыдиться бегства… Но если он, государь, — Лю Бэй, то Юэ Фэй и Хань Шичжун как раз и есть его Гуань Юй и Чжан Фэй?
И надо же такому случиться — у Чжан Фэя подчинённые бунтуют, и Лю Бэю приходится бросить жену и детей…
Тут Чжао Цзю словно озарило. Он наконец понял, почему этот план, казавшийся таким разумным, вызывал у него такое внутреннее сопротивление!
В том, что советники при ставке тревожились, не было ничего странного. Они не знали, что Хань Шичжун — человек абсолютно надёжный. Они, все эти гражданские чиновники, включая Ян Ичжуна, хоть он и военный, всё же считали, что сам Хань Шичжун, под влиянием бунта, может либо пассивно, либо активно в него ввязаться… Но Чжао Цзю-то знал: этот человек не таков, потому что он — его Чжан Фэй! Его, государя, верный человек!
И вот вопрос: если Лю Бэй ждёт Чжан Фэя, а передовые части Чжан Фэя бунтуют (в смутное время обычное дело), то как должен поступить Лю Бэй?
Бросить всех, в зимнюю стужу лезть в ледяную реку и скакать к какому-то Мэн Да, к какому-то Вэй Яню?
Да нет же!
Все эти мысли, сложные и запутанные, уже давно роились в голове нашего государя. А тут, подхлёстнутый зимним ветром, он вдруг ясно осознал всё это.
Осознав, Чжао Цзю больше не колебался. Он развернул коня и, вернувшись к шатру, окинул взглядом изумлённых сановников и ткнул плетью в одного из них:
— Чжао Дин! Ты говорил, что расспрашивал передовые дозоры Хань Шичуна и только когда добрался до посёлка и встретил того командира, начался бунт. Так?
— Да… — Чжао Дин, уже переставший плакать, вскочил, поражённый.
— Я тебя спрашиваю: где сейчас сам Хань Шичжун?
— В… в Цзиньгоу, в посёлке позади уезда Ваньшоу!
— Далеко ли отсюда?
— Сорок ли!
Чжао Цзю, услышав это, пришпорил коня и умчался. А через мгновение вернулся и, снова на глазах у остолбеневших сановников, указал плетью на Чжао Дина:
— Я дороги не знаю, боюсь наткнуться на мятежников. Да и гвардейцы, поди, тоже не больно разбираются. Господин цензор, не согласитесь ли быть проводником?
С этими словами, то ли боясь, что Ли Ган станет его удерживать, то ли понимая, что в пути можно найти и другого проводника, Чжао Цзю, не договорив, снова пришпорил коня и исчез, оставив остолбеневших сановников ставки в полной растерянности.
Грязь на Чжао Дине уже высохла. Он открыл рот, но не мог издать ни звука. В памяти всплыли две картины: только что погибший во льдах товарищ и жена с детьми, оставшиеся в ставке. Обе звали его отступить, спрятаться.
Но вдруг, словно озарение снизошло на него, этот человек, которому уже перевалило за сорок и который полжизни протёр штаны при «Императоре-Владыке Дао», словно не владея собой, вскочил на лошадь, стоявшую у костра, вылетел в разрез шатра на дамбу и поскакал вслед.
А за ним — глава Цензората Чжан Цзюнь и старший академик зала Цзычжэньдянь Юйвэнь Сюйчжун, которому было уже под пятьдесят.
Сорок ли по равнине для резвой лошади, если не жалеть сил, — всего ничего, чуть больше часа.
Но ехать ночью, да по незнакомой дороге, пришлось медленнее. К тому же гвардейцы были в доспехах, а несколько гражданских чиновников, хоть и проявили похвальную отвагу и верность, в верховой езде явно уступали и Чжао Цзю, и всадникам. Так что пришлось ехать ещё медленнее.
В итоге отряд Чжао Цзю потратил почти два часа и добрался до Цзиньгоу только глубокой ночью, ближе к третьей страже. Там, под видом государевых гонцов, они проследовали прямо к «главной ставке» Хань Шичуна.
В посёлке уже всё стихло, но тут начался переполох: залаяли собаки, заметались люди, зажглись огни.
На центральной улице, при свете факелов, несколько гражданских чиновников, тяжело дыша, едва не падали с сёдел на луки седел. Чжао Цзю, пользуясь своей физической подготовкой, с трудом, но держался прямо.
А Ян Ичжун, облачённый в полные доспехи «вэньшань», утратил своё обычное величие и спокойствие. Весь в поту, он тревожно озирался по сторонам, сжимая перед собой длинное копьё и вглядываясь в бесчисленные, с любопытством уставившиеся на них со всех сторон фигуры всадников, латников, лучников. Руки его мелко дрожали!
Если этот Хань Пятый и вправду бунтует — тогда всё, конец, ничего не поправишь!
Боже милостивый, Ян Ичжун пытался остановить государя, но в который раз убедился: в верховой езде ему с государем не тягаться! По крайней мере, в доспехах ему за ним не угнаться!
Прошло примерно столько времени, сколько нужно, чтобы сжечь половину благовонной свечи. Наконец, двухэтажная гостиница на одной из улиц, она же главная ставка командующего Ханя, отворила двери. Ещё никого не было видно, а оттуда уже доносилась отборная ругань. Потом из дверей, пошатываясь, вышел человек — в одном шёлковом белье, коротких штанах, накинув поверх белую накидку из звериного меха.
Огонь факелов метался, трудно было разглядеть лицо. Видны были только необычайно крупный костяк, могучее сложение, и от него слегка попахивало вином.
Чжао Цзю оглянулся на Ян Ичжуна. Тот, напряжённый, часто закивал.
Государь Чжао облегчённо вздохнул и, привстав на стременах, закричал во весь голос, так что эхо разнеслось по всей улице:
— Лянчэнь! Господин Хань! Командующий Левой армией императорской гвардии Хань Шичжун! Твои передовые части подняли мятеж, убили моего цензора! Мне, государю, некуда податься, нет выхода! Я бросил жену и детей, бросил гражданских и военных чиновников при ставке и пришёл к тебе!
Бедняга Хань Шичжун, которого только что вытащили среди ночи из тёплых объятий госпожи Лян, поднял голову, взглянул на всадника в алом кругловоротом халате — и от изумления выронил накидку на землю.
***
Пояснения:
Вэйский У-ди — посмертный титул Цао Цао (155–220), фактического основателя царства Вэй в эпоху Троецарствия. Прославился как выдающийся политик, полководец и поэт.
Чжао Ле — посмертный титул Лю Бэя (161–223), основателя царства Шу. Стал олицетворением милосердного государя, который, несмотря на скитания и поражения, не терял достоинства.
Хань Пятый — прозвище Хань Шичжуна (по старшему месту в семье).
http://tl.rulate.ru/book/170669/17570633
Готово:
