Глава 4. Геройский дух
На следующее утро небо хоть и посветлело, но осенний ветер, бушевавший всю ночь, принёс с собой прохладу, и всё вокруг налилось той особой тяжестью, когда того и гляди хлынет дождь.
В этот час наш многострадальный государь Чжао, удручённый и не сомкнувший глаз, выбрался наконец из шатра с тёмными кругами под глазами.
В противоположность ему высокий и статный Ян Ичжун, казалось, вовсе не знал усталости. В полном доспехе, опираясь на меч, он сидел на корточках у входа, и глаза его горели ясным огнём. Завидев Чжао Цзю, он мигом вскочил и склонился в почтительном поклоне:
— Государь! Осмелюсь доложить: командир Лю, имеющий почётный гражданский чин «тунчжилан», хоть и удостоился высочайшего прощения, но на душе у него неспокойно. Поскольку государь почивать изволили рано, он не смел вас тревожить и дожидался в соседнем шатре. Не соблаговолит ли государь принять его?
— Я же велел отпустить тех и забыть, разве не так?
Ян Ичжун, склонив голову, промолчал.
— Ладно, — зевнув, устало махнул рукой Чжао Цзю. — Приму.
Он не мог до конца прочувствовать страх Лю Яня, но понимал его. Да и самому нужно было привязать к себе такого командира.
Что ни говори, а даже если сам не пробовал, то хоть видел, как другие едят. Насмотревшись сериалов и начитавшись романов, Чжао Цзю кое-что смекал. Он отлично понимал: в смутные времена, когда государь в бегах, настоящую угрозу его жизни представляют вовсе не канцлеры и не евнухи. Те могут разве что изолировать, лишить возможности действовать. А вот те, у кого в руках реальная сила — десятки, сотни солдат, — вот кто опасен. Такие, как Лю Янь и Ян Ичжун.
Лю Янь был мужчиной лет тридцати с небольшим, обличьем больше походил на учёного мужа, чем на воина. Да и в самом деле, поговаривали, что в Ляо он сдал экзамен на цзиньши, а его нынешний чин — почётный гражданский седьмого ранга, который, кажется, ценился гораздо выше, чем военный чин, пожалованный Юэ Фэю.
Хм, почему «кажется» и «поговаривали»?
Да потому что Чжао Цзю в этом ни черта не смыслил. Надо понимать, что по законам империи Сун чин — это чин, звание — это звание, а должность — это должность. И чины ещё делились на чины для жалованья, основные чины и почётные чины, и всё это классифицировалось по видам — гражданские отдельно, военные отдельно… Короче, нормальный двадцатиоднолетний универсант за несколько дней в этих дебрях не разберётся.
Даже в том, кем является Ян Ичжун, этот самый «дежурный чиновник при императорских вратах», что постоянно торчал рядом, Чжао Цзю путался. Потому что были при нём и другие «дежурные чиновники» — несколько евнухов, которые помогали ему переодеваться.
Но как бы там ни было, и как бы Ян Ичжун ни внушал опасений своим суровым видом и привычкой постоянно таскать с собой меч, реальная должность Лю Яня на данный момент — командир восьмисотенного Отряда Преданного Сердца. Всё остальное — мишура.
Да и потом, ситуация сложилась такая, что империя Сун практически развалилась, кому какое дело до этих тонкостей? Ещё во времена «Цзинканского стыда» некоторые открыто предлагали создать на севере, в Хэбэе, военные округа на манер удельных княжеств. А что до этой дурацкой системы чинов — пусть только Чжао Цзю дорвётся до настоящей власти, он её в момент перекроит, сделает всё просто и понятно: раз-два — и готово.
— А какое прозвание у господина Лю? — поразмыслив, решил Чжао Цзю рубить сплеча: настроение было паршивое, да и боялся проколоться из-за незнания.
— Ваш слуга носит прозвание Пинфу, — Лю Янь, не смея поднять головы, ответил с чувством стыда.
— Послушай, Пинфу, — Чжао Цзю, стоя у входа в шатёр, нахмурился и заговорил серьёзно. — Я понимаю, что тебя не оставляет тревога. Давай сделаем так: с сегодняшнего дня выдели пятьдесят всадников из Отряда Преданного Сердца, они будут состоять при государевой особе, на равных правах с государевой личной гвардией. Вся та гвардия, считай, только формируется заново, так что это будет как бы новое гвардейское подразделение. Этим я покажу, что не держу зла на тебя и твой отряд. А ты, Пинфу, потрудись — и там, и здесь приглядывай… Небо хмурится, разводите скорее огонь, чтобы люди могли позавтракать.
Услышав это, не только Лю Янь и несколько офицеров Отряда Преданного Сердца, стоявших за ним, просияли от неожиданной радости, но и Ян Ичжун замер на месте, поражённый, и в душе у него всё перевернулось.
Немного погодя Лю Пинфу, конечно же, бросился исполнять приказание, а Ян Ичжун, ставший в эту ночь необычайно разговорчивым, опираясь на меч, не удержался от восхищённого вздоха:
— Поведение государя в эту ночь и этот день воистину исполнено геройского духа древних Хань и Тан!
Чжао Цзю и так был сам не свой, а после того, как успокоил Лю Яня и его отряд, из-за хмурого неба и прохлады немного взбодрился. И вдруг — на тебе! Услышав это «геройский дух», он аж зубами заскрипел от неловкости… Какой там, к чёрту, геройский дух! Будь в нём хоть капля того самого ханьско-танского духа, он бы прямо сейчас приказал Лю Яню прикончить Ян Ичжуна, а потом с восьмьюстами всадниками нагрянул бы в храм Явления Пути и переловил бы всех этих Кан Люев, Хуан Цяньшаней, Ван Бояней и Ван Юаней.
И не пришлось бы тут выслушивать про «геройский дух». Тоже мне, нашёлся ценитель. Не пора ли могучим телом сотрясти?
Конечно, Ян Ичжун — дылда ещё та, при полном параде, с оружием, смотрелся грозно. И, говорят, из военной семьи, в гвардии пользуется уважением. А Чжао Цзю — вчерашний студент, максимум — кур резал да кота лупил. Нет, не решился бы он на такое. Вдруг тот, в пяти шагах, сильнее окажется?
Он лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Всю ночь он пролежал, размышляя: чтобы воевать с чжурчжэнями, нужна сила; чтобы обрести силу, нужно взять под контроль оставшуюся половину империи и создать свою команду; чтобы создать свою команду, нужно прорвать кольцо из пяти человек — Кан Люя, Ян Ичжуна, Хуан Цяньшаня, Ван Бояня и Ван Юаня — и получить власть над делами и кадрами; а чтобы прорвать это кольцо, нужно сначала привлечь на свою сторону маленькую, но свою группу.
То, что сегодня, наперекор Ян Ичжуну, удалось переманить Лю Яня, — это, считай, из беды удача.
— Государь так облагодетельствовал Лю Пинфу потому, что ценит его конницу? — воспользовавшись суматохой, когда никто не обращал на них внимания, выпрямившийся Ян Ичжун снова заговорил. — И потому, что войска из Ляодуна ни с кем здесь не связаны?
Чжао Цзю наконец-то пристально посмотрел на Ян Ичжуна. Вернее, он наконец осознал, что с его телохранителем творится что-то не то. Только вот причин он всё ещё не понимал.
Неужто он понял, что я нарочно подсыпаю ему песку в его вотчину, урезаю власть в императорском окружении, и теперь предупреждает?
Логично было бы предположить именно это. Но странности начались ещё с вечера. И это наводило на совсем иные мысли.
— Что ты имеешь в виду, господин Ян? — как бы там ни было, Чжао Цзю насторожился.
— Я лишь хочу напомнить вашему величеству, — Ян Ичжун, опираясь на меч, слегка поклонился у входа в шатёр. — Ваше величество — Сын Неба. Нет нужды так опасаться собственных подданных.
Это было почти что открытым признанием их негласного противостояния. И прозвучало это как будто с добрыми намерениями.
Но и это не успокоило Чжао Цзю. Он ведь понятия не имел, что за человек Ян Ичжун. Кто знает, не набросится ли он в следующую секунду, не прикончит ли и не понесёт ли его голову к чжурчжэням? Мятежник он или верный слуга? Какой у него нрав? Государь Чжао был в полной темноте!
По сути, Чжао Цзю, попаданец, раз за разом натыкаясь на препятствия, всё равно не оставлял попыток найти тех «исторических знаменитостей», о которых он хоть что-то слышал. И не только из-за их выдающихся способностей. Часто бывало так, что знание их характера и позиции заранее давало ему иллюзию контроля… давало чувство безопасности!
Но Ли Гана, Цзун Цзэ, Юэ Фэя он знал. А вот кто такой Ян Ичжун — Чжао Цзю понятия не имел.
— Вашему величеству не стоит тревожиться.
Раннее утро, порывы осеннего ветра, небо становилось всё более хмурым, вот-вот польёт осенний дождь. Ян Ичжун убрал руку с меча, сделал полшага вперёд и заговорил с государем, который молчал, погружённый в свои мысли, а лицо его ничего не выражало:
— Во-первых, в стране смута и разорение, но ваше величество — единственный законный государь в Поднебесной. На вас устремлены все сердца, такова воля Неба. В ставке никто не может поколебать ваше положение на троне. Во-вторых, по установлениям империи Сун, все дела решаются в присутствии государя, никто не способен стать всесильным временщиком… Академики Ханьлиньского института могут ведать секретными бумагами, учёные мужи из Ханьлиня — сопровождать государя во Внутреннем дворе, цензоры могут отправить в отставку канцлера, а все командующие гвардией подчиняются напрямую вашему величеству — от главнокомандующего до последнего солдата, всех государь может сменить одним словом. Даже я, ваш слуга, был взят по приказу государя от тайвэя Чжана (Чжан Цзюня), когда вы восстанавливали гвардию. У меня нет корней в императорском окружении, и одним словом ваше величество может отослать меня обратно.
Чжао Цзю, стоя у входа в шатёр, внутренне изумился. Даже в своей крайней туманности он понял, что имел в виду Ян Ичжун.
Эти две фразы: первая говорила ему, Чжао Цзю, что за свою жизнь и трон можно не беспокоиться, потому что здесь, в ставке, унаследовавшей общую структуру империи Сун, он по-прежнему незаменим; вторая же прямо указывала на ахиллесову пяту Кана, Хуана, Вана и даже самого Ян Ичжуна!
Брать верх с помощью чиновников, имеющих учёные звания!
А именно — использовать академиков Ханьлиня, чтобы задавить Кан Люя!
С помощью цензоров сковывать канцлеров!
А он, Ян Ичжун, и тот самый Ван Юань, вообще не стоят упоминания, потому что таков порядок Сун: государю Чжао достаточно найти публичное место и одним словом решить судьбу этих военных.
Иными словами, Ян Ичжун переметнулся на его сторону безоговорочно!
— Почему ты говоришь мне это? — глядя, как неподалёку в Отряде Преданного Сердца кипит работа и все воодушевлены, Чжао Цзю чуть повернул голову и прищурился. — Потому что я простил тех вчерашних, переночевал здесь и повысил Лю Яня? Потому что во мне есть какой-то там «геройский дух Хань и Тан»?
— Государь и есть Сын Неба! — Ян Ичжун чуть склонил голову, но держался с достоинством, не унижаясь.
— Тогда почему ты не сказал этого вчера? — опомнившись, наседал Чжао Цзю. — Или позавчера?
— Если государь непременно желает докопаться до сути, — Ян Ичжун наконец-то поднял голову и посмотрел Чжао Цзю прямо в глаза, — то ваш слуга может ответить лишь четырьмя словами.
Они стояли друг против друга, почти одного роста. И только теперь Чжао Цзю впервые разглядел не просто надзирателя, а молодое лицо, скрытое под шлемом.
— Какими же? — спросил Чжао Цзю после долгой паузы.
— «Обида за государство, ненависть к врагу»… вот и всё! — бесстрастно ответил Ян Ичжун.
Чжао Цзю онемел. Он, конечно, помнил, что прошлой ночью, пытаясь заткнуть рот Ян Ичжуну, бросил эту фразу от лица Чжао Гоу.
Честно говоря, он сказал это просто так, для отговорки. И не ожидал, что попадёт прямо в сердце!
Надо сказать, Чжао Цзю понимал: за переходом Ян Ичжуна на его сторону стояли более глубокие причины. Например, фраза «Государь и есть Сын Неба», вероятно, была самой главной. Даже если эти люди и сомневались, они не могли отрицать, что это тело — тот самый государь Чжао. А раз государь — значит, обладает врождённым авторитетом. И ещё: Ян Ичжун, будучи всего лишь «дежурным чиновником при императорских вратах», на вид занимал почётную, но в той пятёрке был на самом низком положении, даже, можно сказать, был чем-то вроде придатка Кан Люя. Упорствовать в таком положении было себе дороже. Куда выгоднее рискнуть и переметнуться.
Но как бы там ни было, сейчас Чжао Цзю был полон любопытства и потрясения от этих четырёх слов — «обида за государство, ненависть к врагу».
— Помнится, кто-то из гвардейцев говорил, что ты из военной семьи… — Чжао Цзю, слегка приосанившись, сложил руки на груди и отвернулся. — Ты, наверное, знаешь: после того, как я упал в колодец, кое-что я помню плохо.
— Ваш слуга, конечно, знает.
Ян Ичжун стоял неподвижно и говорил откровенно.
— Во времена «Цзинканского стыда» мой отец, Ян Чжэнь, управляющий Нинчжайским укреплением в округе Линьчжоу, погиб от рук чжурчжэней; мой дед, Ян Цзунминь, занимавший должность главного управляющего военным округом Юнсинцзюнь, также пал в бою с чжурчжэнями… Мне тогда было двадцать три года. Род разорён, родные погибли, а я, не в силах умереть с честью, подался на восток, в Хэцзянь. Там встретил тайвэя Чжана (Чжан Цзюня), вместе с ним добрался до уезда Синьдэ, где нас приютил советник Лян (Лян Янцзу), и так я попал в ставку главнокомандующего… Для меня, вашего слуги, «обида за государство, ненависть к врагу» — это боль, впившаяся в кость!
— Твоего деда звали Ян Цзунминь? — Чжао Цзю, очнувшись, обернулся. — Из поколения «цзун»?
— Да.
— А твой род имеет отношение к Ян Е, по прозванию Ян Бесподобный?
— При основании империи мой пращур Ян Е долгое время стоял в Цзиньских землях, имя у него было, но прозвания «Бесподобный» я не слыхивал, — ответил Ян Ичжун, как и прежде, прямо и без утайки.
— Так ты прямой потомок рода Ян? — Чжао Цзю наконец оторопел по-настоящему. — Из тех самых «полководцев из рода Ян»? Настоящих?
— О каком прямом потомстве говорить, — обычно невозмутимое лицо Ян Ичжуна омрачилось. — В Западной армии наш род, конечно, был известен — сто лет в Хэдуне, шесть поколений на военной службе. Но после «Цзинканского стыда» род разметало, уцелели только четверо братьев, остальных и след простыл. А здесь, в ставке, я, наверное, единственный взрослый мужчина из нашего рода, поступивший на службу. Так что, можно сказать, от «полководцев из рода Ян» остался только я один.
«Выходит, Ян Кан тебе не родной внук, а, скорее, внучатый племянник», — мелькнула в голове у Чжао Цзю дурацкая мысль.
Но тут упала первая капля осеннего дождя, и он быстро пришёл в себя. Сделав шаг вперёд, он спросил:
— А какое прозвание у тебя, господин Ян?
http://tl.rulate.ru/book/170669/12727596
Готово:
