Птица, пьющая слёзы.
Король-герой сказал: «Что? Наги проливают слёзы? Послушай. Дам тебе один совет. В следующий раз посмотри, когда погода будет ясной. Ты будешь думать совсем иначе, чем когда идёт дождь». — Пензойл, «Король-герой: Ни герой, ни король».
Рюн Пей лежал на холодном каменном алтаре.
Вокруг не было ничего. Кроме каменного алтаря под спиной, не было ни одной крупицы определенности, и потому Рюну, оглядывающемуся по сторонам, казалось, будто он стал главным героем картины, лишенной фона.
На миг Рюн вздрогнул. Живопись, как и пение, — это чуждая нагам культура. Однако в противовес тому, что музыка их не интересует из-за посредственного слуха, отсутствие живописи объясняется их феноменальным зрением. Для наг, способных видеть тепло, полотна величайших человеческих художников выглядят не более красочно, чем обычный кусок ткани того же размера. Спектр цветов, доступный нагам, чрезвычайно широк, но поскольку не существует ни холодных, ни горячих красок, наги не рисуют картин.
Следовательно, для наги неестественно представлять себя персонажем картины.
Рюн Пей прекрасно знал, откуда у него взялись эти мысли о «картине». И он знал, что путь получения этих знаний был не из тех, о которых можно запросто поведать другим через нирым. Это была постыдная тайна. Рюн поспешно огляделся, проверяя, не был ли его нирым прочитан.
Из тьмы выступили холодные тени.
Рюн видел в их руках кинжалы, чей блеск был холоднее их самих. Он закричал, но «звук» не оказывает на наг большого влияния. Приближающиеся к алтарю наги не проявили ни капли волнения. Кричащий Рюн поспешно попытался передать нирым. Однако вскоре впал в замешательство. Он не мог использовать нирым.
— Разве я не нага?
Попытавшись взмахнуть руками, Рюн только тогда осознал, что его конечности привязаны к алтарю. Пока он тщетно боролся, тени окружили его. Один из них разорвал рубашку Рюна. От жуткого звука рвущейся ткани Рюн впал в панику и уставился на свою обнаженную грудь. Под крепкой чешуей смутно виднелось пульсирующее сердце. Оно билось жаром, и потому Рюн мог его видеть. Он обернулся к стоящим вокруг алтаря и задрожал, обнаружив в области их груди лишь холодную тьму. Все они уже прошли извлечение сердца.
И теперь они собирались вырвать сердце Рюна.
— Стойте! Я не нага! Вы ошиблись! Если вы вырвете сердце, я умру!
Рюн кричал во всю глотку. Каким бы плохим ни был их слух, они должны были услышать, но те даже не шелохнулись. Нет, один все же пришел в движение. Стоящий справа высоко поднял кинжал. Во тьме кинжал ослепительно сиял, отражая всевозможные цвета и температуры. Когда Рюн снова собрался закричать, кинжал безжалостно вонзился в него.
Рюн не смог даже вскрикнуть.
То, что он увидел, не было красным цветом. Взрывно хлынувшие горячие капли крови показались глазам Рюна фонтаном всевозможных ослепительных красок. Конвекция воздуха над рассеченной грудью в празднике цвета выглядела даже красиво. Ведь в холодный воздух внезапно выделилось горячее тепло тела. Рюн на мгновение забыл о боли и зачарованно смотрел на это зрелище.
Внезапно стоящий справа протянул руку. Рюн почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда он увидел, как чужая рука проникает в его разверстую грудь. Пока эта рука грубо двигалась, из груди бурным потоком, словно река света, выливалось что-то яркое. Разумеется, это была кровь самого Рюна.
Рука, шарившая в груди, наконец вытащила нечто, похожее на пылающий драгоценный камень. Пульсирующий поток тепла разошелся вокруг, подобно полярному сиянию. Это было сердце. Оно билось так горячо, что сжигало всю окружающую тьму. И благодаря этому сияющему свету Рюн смог увидеть лицо того, кто вырвал его сердце.
Это было лицо Рюна Пея.
— Это сон, который даже через нирым не передать, Рюн. Во-первых, ритуал извлечения проводится совсем не так. К тому же сердце, которое ты описываешь, больше похоже на сердца неверных с их теплой кровью. Избыток воображения. Что ж, признаю, в этом есть некий мистический вкус.
Хварит Макероу улыбнулся, словно его это забавляло, но Рюн не смеялся. Хварит перестал улыбаться и спокойно передал нирым:
— Прости. Должно быть, это был ужасный сон. Похоже, ты беспокоишься об извлечении сердца больше, чем я думал. Но это лишь иллюзия, порожденная твоим страхом. Только Токкэби верят в то, что сны имеют какой-то смысл или пророческую силу.
— Люди тоже верят в сны.
— Вот как? Вполне возможно. В своей глупости они все примерно одинаковы.
— И я тоже хочу верить.
Хварит, закрыв сознание, молча посмотрел на друга. Подходящий нирым не приходил на ум, и потому Хварит переключил внимание на обеденный стол.
На столе лежали мыши. На них не было ни единой раны, но мыши лишь мелко дрожали и не пытались сбежать. Эта аккуратная работа явно принадлежала второй сестре Рюна Пея — Само Пей.
Реакция, которую имя Само Пей вызывало у жителей Хатенграчжу, делилась на две крайности. Те, кто реагировал положительно, обычно были мужчинами. Потому что Само была добра к мужчинам, даже не завлекая их в постель. Сомеро Макероу, старшая сестра Хварита, обладающая мягким характером, но считающая искренность высшей добродетелью, как-то выразилась о поведении Само так: «Если она не спит с ними, какой от нее толк мужчине? Это лишь притворство». А те, кто ненавидел Само, обычно были женщинами. Все потому, что мужчины стекались в дом Пей. Они считали, что там можно находиться спокойно, не чувствуя напряжения от того, что в любой момент их могут затащить в спальню.
Поднимая теплую мышь, Хварит подумал, не является ли причуда Само Пей неким найденным ею компромиссом. Чтобы сменить тему нирыма, Хварит решил уточнить этот факт.
— Сколько мужчин сейчас живет в этом доме?
— Кажется, восемь.
Хварит кивнул. В доме Пей сейчас наверняка всего пара женщин детородного возраста. С восемью мужчинами на двух женщин вероятность беременности чрезвычайно высока. Вскоре в доме Пей родится еще больше представителей следующего поколения. И клан будет процветать еще сильнее. Само Пей, отказавшись от радости беременности и воспитания, обрела собственный покой и любовь семьи.
— Восемь человек. Твой ритуал извлечения будет пышным, Рюн. Мало кто может дойти до Башни Сердец в сопровождении стольких мужчин. Госпожа Само Пей действительно великая женщина.
— Я тоже так думаю. Жаль только, что мне осталось видеть ее всего девять дней.
Хварит с удивлением посмотрел на Рюна. Он понял, что его друг боится не только самого извлечения сердца. Но прежде чем он успел что-то передать, Рюн поднялся с места.
— Нет аппетита. Ты закончишь есть и пойдешь?
— Собирался.
— Тогда попрощаюсь сейчас. Счастливо.
Прежде чем растерянный Хварит успел что-то ответить, Рюн вышел из столовой. Хварит хотел было пойти следом, но через мгновение передумал. Зная характер друга, он понимал, что если попытается задержать Рюна сейчас, это наверняка приведет к ссоре.
Закончив трапезу, Хварит Макероу отправился к своим хранителям и невольно рассмеялся, услышав нирым о том, что двое из них решили остаться в доме Пей.
Дусена Макероу, матриарх клана Макероу, будет вне себя от ярости. Хварита не особо заботило уменьшение числа охранников, но гнев матриарха был неприятен. В клане Макероу было пять женщин детородного возраста, но мужчин — всего четверо. Двоих из них за одну ночь переманил дом Пей, и Дусена Макероу не потерпит того факта, что такие убытки понесены из-за сына, который через девять дней не будет иметь к клану Макероу никакого отношения.
На мгновение Хварит подумал, не остаться ли и ему в доме Пей. Казалось, было бы неплохо провести время с другом в ожидании ритуала. Дом Пей вряд ли проявил бы интерес к послушнику Хвариту, который в будущем станет хранителем и, иными словами, не сможет оплодотворить их женщин, но они были бы довольны тем, что благодаря его пребыванию здесь останутся еще двое мужчин. (Конечно, их уже десять, так что особой радости это не вызовет).
Но в таком случае в клане Макероу не останется ни одного мужчины. Если бы не было женщин детородного возраста — одно дело, но когда их пятеро, отсутствие мужчин — это огромная потеря. И Хварит Макероу не хотел наносить такой ущерб клану, который растил его двадцать два года.
В итоге Хварит покинул дом Пей вместе с двумя оставшимися хранителями.
Дороги Хатенграчжу были безмолвны, как и всегда с момента основания города. Конечно, если открыть разум, можно услышать бесчисленные нирымы, снующие туда-сюда, но Хварит хотел погрузиться в раздумья, поэтому на время закрыл сознание.
В тишине Хварит думал о Само Пей.
Женщина, которая, что крайне необычно для наги, желает оставаться девственницей. Однако именно эта девственность парадоксальным образом обещает дому Пей многочисленное потомство. Наги-мужчины не знают понятий родины или ностальгии, но если бы нечто подобное существовало, то атмосфера, которой Само Пей наполняет свой дом, была бы именно этим. Место, где можно оставаться месяцами, не просто ради того, чтобы оплодотворить женщину, а чтобы спокойно подготовиться к следующим странствиям. И все же мужчины уходят, оставляя дому Пей много детей.
Внезапно резкий нирым пронзил разум Хварита.
— Хочешь, чтобы она обняла тебя?
Хварит обернулся. Один из шедших рядом хранителей смотрел на него. Хварит с неприятным чувством передал:
— Вы заглядывали в мои мысли, Кару?
— Они были «открыты». Ты слишком глубоко задумался о Само Пей.
Хварит почувствовал смущение. Кару медленно огляделся и продолжил:
— К сожалению, есть три причины, почему это невозможно.
— Три? Не одна?
— Во-первых, тебе предстоит стать хранителем. Ты станешь супругом Богини без следов и не сможешь иметь детей от женщин.
— Это то, о чем я и сам думал. А какие две другие, о которых я не вспомнил?
— Сама Само Пей откажет. Как ты знаешь, ее воля принимается. Благодаря ей другим женщинам легче найти мужчин, поэтому в доме Пей уважают ее желание оставаться девственницей.
— А третья?
— Третья — это та самая причина, о которой знаем только мы.
— Я знаю. Я не забыл.
Кожа Кару, который не так давно прошел линьку, была гладкой. Однако он был нагой в летах, и в его нирыме чувствовалась глубина опыта.
— Многие послушники отказываются от своего статуса прямо перед ритуалом извлечения. Потому что после ритуала ты станешь хранителем, и пути назад уже не будет. Кто-то назовет это слабоволием и осудит, но я не хочу этого делать. Это естественное чувство. Однако будет плохо, если это чувство, заставляющее их отказываться от места супруга Богини, овладеет тобой. Ты ведь не забыл о своей миссии?
— Я никогда не забуду о своей миссии, Кару.
Хвариту не понравилось, что он показался таким слабохарактерным.
— Я готов. А как обстоят дела с другими приготовлениями? Спасательная экспедиция готова?
— Похоже, подготовка почти завершена.
Думая об экспедиции, состоящей из представителей других рас, Хварит почувствовал тревогу. Конечно, в программу обучения послушников входили знания об иных расах, так что Хварит знал о них как минимум больше, чем его друг Рюн, но все же между теоретическим знанием и личным опытом — огромная разница. Почувствовав беспокойство Хварита, Кару передал:
— Было бы хорошо, если бы один из нас мог проводить тебя до пограничной черты.
— Нет. У вас ведь тоже есть дела. Я, напротив, думал о том, чтобы дойти до черты одному. Зачем тем людям подвергать себя опасности, спускаясь в Киборен, чтобы встретить меня? Не будет ли безопаснее для всех, если я сам пересеку черту и встречусь с ними там?
Сбачи, другой хранитель, ответил:
— Хварит. Ты, видимо, думаешь, что пограничная черта — это четкая линия, вроде стены или забора, но это не так. Самое узкое место пограничной черты находится между Бисграчжу, самым северным из наших городов, и Караборой, самым южным городом неверных, и даже там расстояние составляет двести километров. В других местах ширина черты достигает пятисот или тысячи километров.
Хварит был ошеломлен.
— И вы называете это «чертой»? Такую огромную территорию?
— Потому что эта черта определяется температурой. А температура не меняется внезапно на расстоянии нескольких метров. Она меняется постепенно, пока ты идешь сотни километров. В том же Бисграчжу не было бы нужды строить город в таком холоде, если бы там не добывали золото. В любом случае, нирым о том, чтобы пройти сотни километров по этой ледяной земле, невозможен. Даже с содраком это невыполнимо. Но эти теплокровные неверные, даже спустившись в Киборен, не теряют способности двигаться. Естественно, они должны спуститься и забрать тебя. Теперь понимаешь?
— Понял.
— Хорошо. Ты усердно тренируешь песню?
— Это всё же как-то странно — эта песня.
Внезапно Кару произнес вслух:
— Попробуй.
Хварит в замешательстве уставился на Кару. Они шли по главной улице Хатенграчжу. Множество наг прогуливалось вокруг, и наверняка бесчисленное количество наг находилось внутри окружающих зданий. Хварит не решился ответить голосом.
— Здесь? Вы с ума сошли?
— Хварит, если бы мы думали, что твоя песня привлечет чье-то внимание, мы бы и не планировали этот побег.
— Но это же касается джунглей. В джунглях поют птицы, животные издают звуки, там это нормально, но здесь Хатенграчжу.
— Тем лучше. Здесь все общаются через нирым и абсолютно не обращают внимания на звуки вокруг. Сейчас я говорю очень громко. Но разве кто-то обращает на меня внимание?
Хварит огляделся и признал правоту Кару. Поскольку он был нагой, голос Кару звучал для него достаточно громко, чтобы назвать его зычным, но окружающие наги совершенно не обращали на Кару внимания.
Однако Хвариту было непросто открыть рот. Чуждость, порочность, странность, неловкость, неприятное чувство. Это были эмоции, которые Хварит испытывал по отношению к песне, и, во всяком случае, он никогда не чувствовал от нее более здравого влияния. Лишь после того, как Кару поторопил его еще несколько раз, Хвариту удалось извлечь звук, отдаленно напоминающий пение.
И Хварит был поражен, увидев, что, как и говорил Кару, никто не обратил на его песню ни малейшего внимания. Набравшись смелости, Хварит повысил голос, но даже равнодушного взгляда в его сторону не бросил никто. Хварит с сияющим лицом посмотрел на Кару, и тот слегка кивнул. Хварит подумал: «Неужели такое же чувство испытываешь, когда на тебе шапка-невидимка Токкэби?» Подобно тому как никто из Токкэби не видит того, кто надел шапку-невидимку, другие наги совершенно не слышали пения Хварита. (На самом деле, звук наверняка был слышен, пусть и тихий, но из-за отсутствия внимания это было все равно что не слышать вовсе). Хварит полностью обрел уверенность и запел еще громче.
А Сбачи и Кару с горечью подумали: «Хорошо, что остальные этого не слышат. В любом смысле».
Рюн Пей с ошарашенным видом прислушивался к удаляющемуся звуку. Рюн впал в замешательство не потому, что это был голос Хварита. Он не мог понять, почему его друг идет, выкрикивая подобный безумный бред со странным произношением. «Гниющие конечности? Король? Что это значит? Пробудить дух?» Рюн качал головой, пытаясь осмыслить услышанное, но чувство загадочности лишь усиливалось, и он никак не мог найти причину.
В следующий миг Рюн осознал поразительный факт.
«Музыка… это же песня!»
Рюн вскочил и ухватился за перила балкона. Он максимально высунулся, но звук песни уже удалялся. Рюн наполовину развернулся, словно собираясь броситься вслед за Хваритом, но остановился, поняв, что этот порыв неосуществим. Для наги, не достигшего зрелости, выходить наружу без сопровождения крайне опасно. Ведь, как предупреждал Хварит, на него могут «поохотиться». Конечно, в доме Пей жило столько мужчин, что это вызывало зависть других кланов, но Рюн не хотел ни о чем просить этих типов, на которых ему и смотреть-то было противно. Рюн подумал о сестре и тетях, но среди них не было никого, кто вышел бы наружу ради младшего брата.
— Можно войти, Рюн?
Рюн снова передумал. Был один человек, который мог бы за него заступиться. Но просить этого человека нельзя. Рюн поспешно прошел на середину комнаты и передал нирым:
— Входите.
Дверь открылась. Рюн, потупив взор, видел лишь изящные стопы. Эти стопы медленно подошли и остановились перед Рюном, и ему пришлось максимально склонить голову, чтобы не смотреть прямо в глаза собеседнице.
— Подними голову, Рюн. У тебя шея заболит.
Разрешение было получено, и Рюн медленно поднял голову. Слишком знакомое ему выражение лица смотрело на него снизу вверх. Глаза, будто широко распахнутые от сильного удивления. Однако на губах под ними всегда играла улыбка, словно дистанцирующая ее от всего мира. Рюн заставил себя открыть сознание.
— По какому делу вы пришли, Само?
— Слышала, Хварит только что ушел. Я думала, он побудет подольше. Если он ушел недавно, может, позвать его обратно?
Рюн чуть было не согласился через нирым.
— В этом нет необходимости.
Само снова посмотрела на брата этим удивленным взглядом, затем кивнула и села в кресло. Рюн стоял молча и ждал, на что Само с некоторым смущением передала:
— Собираешься стоять, пока я не велю тебе сесть?
— Разумеется.
— Садись, Рюн Пей.
Рюн сел в кресло. Хотя она и усадила брата, Само лишь смотрела на него с таким видом, будто не знала, что делать дальше. Рюн, словно помогая ей, передал нирым:
— Прошу вас, не называйте меня Пей.
— А? О чем ты. Ты все еще Пей.
— Осталось всего девять дней.
— До тех пор ты остаешься Пей.
Рюн сделал жест, показывающий, что он не хочет спорить. Одновременно это означало, что он, как неразумный мужчина, подчиняется воле женщины. Само этот жест не понравился.
— Это я пригласила Хварита, Рюн.
Рюн изобразил кривую усмешку.
— Да. Поздравляю с успехом. Двое, говорите? Госпожа Дусена будет в большом бешенстве.
Само, на мгновение растерявшись, вскоре послала обиженный нирым:
— Рюн. Я пригласила Хварита не для того, чтобы уводить мужчин.
— Но Дусена Макероу вряд ли так подумает.
— Что бы ни думала госпожа Дусена, это неправда. Я пригласила Хварита, потому что мне показалось, что ты слишком беспокоишься перед ритуалом извлечения, и подумала, что было бы хорошо позвать хотя бы друга. Хварит согласился со мной и пришел. Но как ты мог спровадить его всего через день?
Рюн притворился, что неверно понял мысли Само, и дал нелепый ответ:
— Что ж, если бы я задержал его еще на пару дней, можно было бы увести и оставшихся двух мужчин. Прошу прощения за своеволие. Но в моем скудном понимании, в таком случае могла возникнуть серьезная вражда с кланом Макероу…
— Рюн Пей!
Рюн закрыл сознание. От тела Само раздался резкий скрежет сталкивающихся чешуек. Это был признак гнева, но когда разум Само открылся, ее нирым был ближе к печали, чем к ярости.
— Почему ты так язвишь? Времени, которое мы можем провести вместе, осталось совсем немного. Как ты и сказал — всего девять дней. Почему мы должны тратить это драгоценное время на гнев друг на друга? Ты не хочешь со мной разговаривать, а друга, которого я с трудом позвала, сразу спровадил. Рюн. Скажи. Что мне делать?
— Вам ничего не нужно делать. Не тратьте драгоценное время на того, кто через девять дней не будет иметь к клану Пей никакого отношения.
Само Пей с потрясенным лицом посмотрела на Рюна. Она видела, что ее брат намерен решительно оборвать все узы. И это не было нелогичным. Он потеряет имя Пей и никогда не сможет вернуться в клан, так что связи все равно исчезнут. Однако Само думала, что они смогут остаться добрыми друзьями, и верила, что младший брат тоже этого захочет. Но Рюн упрямо придерживался позиции, прямо противоположной ее скромным надеждам.
— Рюн. Ты хочешь, чтобы мы стали друг другу как совершенно незнакомые люди? Почему?
Рюн молча смотрел на Само, затем, опустив голову, передал:
— Само.
— Да? Говори.
— Я не хочу быть заменой ребенку, которого у вас никогда не будет.
С громким шумом кресло опрокинулось. Вскочившая с места Само яростным взглядом уставилась на Рюна. Но Рюн, вместо того чтобы смотреть на сестру, уставился на свои колени и продолжил нирым:
— Если хотите ребенка, заведите своего. Соперничайте со своими тетями и сестрами. Если вам это не по душе, если вы так боитесь конкуренции с другими женщинами, откажитесь от идеи иметь ребенка. Подобные компромиссы неуместны. Младший брат не может быть ребенком.
— Как… как ты смеешь передавать такой нирым!
Чешуя Само издавала пугающие звуки. Никто никогда не видел Само Пей в таком гневе. Рюн чувствовал страх, но до конца держал свой разум открытым.
— Если затянете еще сильнее, будет трудно. Да и сейчас уже поздно. Ведь у некоторых женщин уже есть по две-три дочери. Поторопитесь. К счастью, в этом доме целых десять мужчин, так что завести ребенка будет не так уж и сложно…
Рюн не успел закончить нирым. Потому что Само со всей силы влепила ему пощечину.
Рюн, потирая щеку, посмотрел на Само и замер.
Из глаз Само текли серебристые капли жидкости. Это то, чего у наг почти не увидишь, и из-за этого удивительного цвета другие расы думают, что в этом кроется какая-то магия, но это всего лишь обычные слезы. Однако для Рюна эти слезы не были обычными. Он перестал даже потирать щеку и застыл с отрешенным лицом, глядя на Само.
Само, казалось, тоже была поражена тем, что плачет. Ее дрожащие пальцы коснулись уголков глаз. Вскоре ее пальцы засияли серебром. Рюн осторожно позвал ее:
— Само.
Само Пей не приняла нирым Рюна. Ее разум был полностью закрыт.
Внезапно Само резко взмахнула рукой в сторону.
И тогда капли вспышек прорезали темную комнату.
Рюн не мог отвести глаз. Серебряные линии, словно разрезавшие пустоту, упали на пол и вспыхнули, как маленькие взрывы. Для глаз наги, способных видеть не только этот серебристый цвет, но и само тепло, это было поистине подобно взрывам. Когда пришедший в себя Рюн снова повернулся, Само уже не было. Вместо нее лишь цепочка серебряных слез, тянущаяся к двери, сияла на полу.
Дусена Макероу не применила к Хвариту никакого физического насилия вовсе не потому, что он был ее сыном. И не из соображений о том, чтобы не оставлять плохих воспоминаний члену семьи, с которым осталось провести совсем немного времени. Дусена Макероу была образцовой матриархом наг, далекой от подобных вздорных причин. Несмотря на то что она извергала ужасные оскорбления и ругань, Дусена в итоге не тронула Хварита только потому, что он был послушником.
— Ты, бестолковый, как Токкэби, слушай меня внимательно! Благодари судьбу за то, что тебе не придется заводить детей в другом клане. Если бы ты, помимо того что помешал деторождению в нашем клане, еще и увеличил потомство другого дома, я бы этого не вынесла!
Хварит восхитился мудростью матери. Дусена признала, что не может тронуть сына, который станет хранителем, но подала это не как подчинение будущему могущественному наге, а как снисхождение к наге, не способному зачать детей. Хварит в ответ на эту великолепную манеру речи изобразил скорбное лицо — то есть притворился, что расстроен невозможностью иметь детей от женщины, — и тем самым сумел успокоить Дусену.
Дусена была удовлетворена, но испытания Хварита на этом не закончились. Настала очередь трех сестер и двух тетушек детородного возраста извергать пламя.
К счастью, Кару и Сбачи, которые его охраняли, вызвались пойти в спальни тетушек. Сомеро, старшая из сестер, обладала достаточным благоразумием, чтобы не отчитывать слишком сурово брата, будущего хранителя, как это делала матриарх. А Кариндоль, которая считала всех мужчин недоумками, решила, что это просто глупая ошибка, на которую способен любой болван, и тоже не стала сильно ругаться.
Однако, несмотря на это, Хвариту пришлось выдержать огненное крещение от Биас Макероу.
— Скажешь мне, сколько мне лет?
Устрашающий нирым Биас, казалось, готов был испепелить разум Хварита. Хварит подумал, не закрыть ли сознание, прикрывшись статусом послушника, но тут же передумал. Ничего хорошего из этого не выйдет.
— Вам тридцать четыре.
— Да, тридцать четыре. Двенадцатый год пошел!
— Это было моей оплошностью. Биас. Прости.
— Прости? В этот раз была моя очередь. Я должна была зачать ребенка! А ты вернулся с нирымом о том, что потерял двух мужчин! И это ты называешь делом, которое можно простить?
Хварит с тяжелым сердцем подумал: «Хоть бы Кару или Сбачи переспали с Биас». Биас Макероу, в отличие от Кариндоль или Хварита, не была ребенком Дусены. И она не была старшей, как Сомеро. Сомеро была дочерью младшей сестры Дусены, но благодаря возрасту и соответствующему поведению пользовалась расположением матриарха. У Биас же Макероу не было ничего, чем она могла бы похвастаться. Поэтому она отчаянно цеплялась за возможность иметь детей.
Благодаря некоторому опыту в прошлом Хварит пугающе точно знал, насколько сильно она хочет ребенка. Тот опыт был ужасным, поэтому Хварит поспешно отогнал воспоминание и осторожно передал:
— Ничего не поделаешь. Если они решили остаться в доме Пей, я не могу их притащить силой.
— Этого бы не случилось, если бы ты не поперся в дом к этой девке!
Хварит не думал, что под «этой девкой» она имеет в виду Чикхоэн Пей, матриарха дома Пей. Очевидно, речь шла о Само Пей.
— Биас. Рюн Пей — мой друг. Друг беспокоится перед ритуалом извлечения, разве не естественно было навестить его? Для меня, как для послушника, это также является долгом.
— А как член клана Макероу ты обязан контролировать этих мужчин! Осталось всего девять дней, но ты все еще Макероу. Двое! Тетушки их ни за что не отпустят!
«И вместо ребенка у тебя появится еще больше сестер», — ехидно подумал Хварит. Для женщины, у которой нет детей и которая не является старшей, но при этом спит и видит, как бы стать матриархом, появление новых сестер — это форменное издевательство Токкэби.
Хварит бессознательно передал нирым:
— Есть и те, кто, даже не имея детей, пользуется уважением всех членов семьи благодаря своей добродетели.
Биас с вздрогнувшим лицом уставилась на Хварита. Хварит, осознав, что съязвил, смутился. Но тут же напомнил себе о своем статусе послушника и о том, что скоро он откажется от имени Макероу. «Ладно, в таком случае». Хварит вызвал в голове образ некоего человека и слегка приоткрыл сознание.
Биас послала нирым, подобный разгневанному Небесному исполину:
— Само Пей?
— Она не стремится иметь детей, но, знаете ли, если бы она их захотела, то вряд ли столкнулась бы с такими трудностями, какие испытываете вы, сестра.
— Ах ты, негодник!
— Не смейте так меня называть. И я хотел бы отказаться от продолжения этих порицаний за то, в чем нет моей вины. Прежде чем быть вашим братом, я — послушник. Человек, который вскоре станет супругом Богини без следов. Прошу относиться ко мне в соответствии с моим статусом.
Биас зарычала, готовая вот-вот напасть на Хварита, но так и не решилась. Было очевидно, чью сторону примет матриарх Дусена: сына, который станет хранителем, или дочери, у которой нет потомства. Хварит, точно видевший насквозь душу сестры, с холодной улыбкой передал:
— И как послушник дам один совет. Биас, копите добродетель. В отличие от рождения Божественного Дитя, это то, что можно делать и без мужчины.
Закончив нирым, Хварит приготовился к взрыву. Но Биас не потеряла самообладания. Вместо этого с лицом, похожим на маску Токкэби, она передала:
— Спасибо за совет, братец. Взамен и я дам тебе один. — Остерегайся того места.
Биас ушла, оставив его. Хварит стоял неподвижно, пока за ней не закрылась дверь. Это был первый раз в его жизни, когда он услышал голос Биас.
Но по-настоящему Хварит был поражен смыслом, вложенным в голос Биас. Когда она заговорила этим незнакомым голосом, она указывала на Башню Сердец. И Хварит не мог не вспомнить, что всего день назад его друг поступил точно так же. Рюн своим голосом сказал, что Башня Сердец — это враг. И Биас своим голосом сказала остерегаться Башни Сердец. Тот факт, что его друг и сестра «сказали» нечто похожее голосом, который наги почти не используют, произвел на Хварита глубокое впечатление.
Поэтому Хварит начал размышлять о Башне Сердец.
Сбачи мучительно застонал, отворачиваясь от руки, трясущей его за плечо.
— Пожалуйста, пощадите. У меня нет сил делать «это» с самого утра. Вчера ночью я слишком…
— Сбачи, придите в себя! Это я! Что бы ни было этим «этим», я не собираюсь делать «это» с вами!
Сбачи, чувствуя замешательство, лег на спину. И, осознав, что нага, трясущий его, — это не какая-то женщина из клана Макероу, пришедшая с утра пораньше требовать «этого», облегченно вздохнул.
— Хварит? Спасен. Проклятье, твоя тетушка вчера чуть не прикончила меня.
Хварит присел на край кровати.
— Тетушка довольно давно не рожала в последний раз.
— Да. Уж как она наседала, теперь я еще несколько лет не захочу приближаться к женщинам. Но зачем ты пришел?
Сбачи медленно поднялся из-за усталости и холодной предрассветной температуры. Понимая его состояние, Хварит сдерживал нетерпение и ждал, пока Сбачи окончательно проснется. Через некоторое время Сбачи пришел в норму, и тогда Хварит изложил суть дела.
— Я не должен проходить ритуал извлечения.
Сбачи безучастно посмотрел на Хварита, затем обернулся к спящему рядом Кару. Но Кару был измотан ничуть не меньше, а то и больше Сбачи. Сбачи решил дать Кару поспать еще немного.
— Твой друг Рюн? Похоже, его тревога передалась тебе, Хварит. Случаи смерти во время ритуала извлечения крайне редки.
— Дело не в этом.
— Если ты не пройдешь извлечение, ты не сможешь покинуть Хатенграчжу. Это значит, что ты не сможешь выполнить миссию. Нет, прежде всего, ты сам не сможешь выжить. Расскажешь, почему ты передаешь такой нирым?
— Вчера я разозлил сестру Биас. Думаю, она была в такой ярости, что бросила мне очень впечатляющий намек. Намек на то, что убьет меня.
Сбачи почувствовал, как сон мгновенно улетучился. Он огляделся и, убедившись, что за дверью не чувствуется чужого тепла, осторожно передал:
— Ты уверен?
— Я так считаю.
— Почему Биас Макероу захотела твоей смерти?
— Потому что двенадцать лет не могла зачать ребенка.
Сбачи в замешательстве посмотрел на Хварита. Хварит послал спокойный нирым:
— Сестра Биас ни разу не имела детей. Поэтому она отчаянно жаждет мужчину, но при этом люто ненавидит младшего брата, который никогда не сможет подарить ей ребенка. Поэтому того, что я ее немного разозлил, для сестры будет вполне достаточной причиной.
Сбачи уловил в нирыме Хварита некий странный подтекст и был озадачен своим открытием.
— Э-э, этот вопрос может показаться невозможным для нирыма, но она случайно не тебя…
— Все именно так, как вы догадываетесь, Сбачи.
— О, боги. — Сбачи не смог придумать другого нирыма, поэтому повторил: — О, боги.
Хварит с печальной улыбкой кивнул.
— Да. Сестра помешалась. У нее навязчивая мания.
— Она действительно требовала от тебя… этого?
— Мне едва удалось остановить ее нирымом о том, что прикосновение к послушнику навлечет проклятие Богини.
Сбачи посмотрел на Хварита полным сочувствия взглядом и передал:
— Жутко. Ладно. А что если мы с Кару придем в ее спальню? Если мы дадим ей то, что она хочет, будет ли Биас удовлетворена и забудет ли свою ненависть к тебе?
— Сможете оплодотворить ее за восемь дней?
— Если мы будем приходить к ней по очереди каждый день, она может поверить, что вероятность беременности высока.
— Биас сама этого не захочет.
— А? Что это за нирым? Ты же сказал, она хочет ребенка?
— Да. Но причина, по которой Биас хочет ребенка, заключается в ее желании стать матриархом. Сестра не является родной дочерью главы и не является старшей, как Сомеро.
— А-а. Это значит, что дочь — единственное, на что она может возлагать надежды.
— Да. Если бы сестре была нужна просто дочь, она бы так легко не уступила вас тетушкам. Но у нее есть амбиции, и потому она не станет совершать поступков, которые возмутят других женщин клана. Значит, вы сможете прийти к сестре от силы один-два раза за оставшиеся восемь дней. Вряд ли Биас сочтет, что этого достаточно для высокой вероятности беременности.
— Как же, по-твоему, она собирается тебя убить?
— Она сказала остерегаться Башни Сердец. Вероятно, во время ритуала извлечения со мной произойдет какой-то несчастный случай.
Сбачи с недоумевающим видом передал:
— Это невозможно для нирыма. Ты хочешь сказать, что она подкупит хранителей? Это исключено.
— Я не говорил таких нелепостей, Сбачи. О хранителях я знаю больше твоего. Я ведь послушник. Но Биас — выдающийся алхимик. Я никогда не любил сестру, но верю в ее мастерство, поэтому и выкрал сделанный ею содрак. С ее талантом она вполне могла изготовить снадобье, которое подстроит несчастный случай во время ритуала. И за оставшиеся восемь дней она заставит меня его принять.
Сбачи с сомнением повторил нирым Хварита:
— Снадобье, вызывающее несчастный случай во время ритуала извлечения? Разве такое возможно?
— Не знаю. Но если это не так, то у меня нет способа объяснить ее намек об осторожности в Башне Сердец. Очевидно, в Башне Сердец что-то произойдет. Во время ритуала.
— Ладно. Снадобье. Тогда что если ты ничего не будешь есть в этом доме?
— Как это возможно?
— Если ты будешь выходить с нами за пределы города и там есть? Кару — отличный охотник. Ты еще не ел ничего крупнее мыши, но это не проблема. Все равно, став взрослым, тебе придется это делать. Что если съесть одно крупное животное, которого хватит на восемь дней, за пределами города?
— Сбачи. Вы думаете, мне снова позволят выйти с вами? Кто угодно, только не моя горячо любимая тетушка — она точно этого не позволит.
Сбачи застонал и закрыл сознание. Хварит почувствовал нетерпение. «Проклятье, о чем тут думать. Вывод ведь очевиден. Нужно менять план. Мне нужно бежать немедленно».
Спустя мгновение, показавшееся Хвариту слишком долгим, Сбачи снова открыл сознание.
— Хварит. Я прекрасно чувствую твое беспокойство, но, как ни крути, это все лишь предположения.
Хварит вздрогнул.
— Что?
— У тебя нет объективных доказательств того, что Биас собирается тебя убить, и ты даже не знаешь точно, как именно она это сделает. Конечно, ты высказал предположение, но я никогда не слышал о подобных снадобьях, о которых ты говоришь. Ты ведь тоже о них никогда не слышал, верно? Мой нирым верен?
Хвариту пришлось признать это. Сбачи, словно внезапно что-то вспомнив, поднялся и начал одеваться.
— Есть и другое объяснение, не требующее привлечения таких фантастических, неслыханных снадобий.
— Какое же?
— Возможно, ты захочешь это отрицать, но я все же передам этот нирым. Хварит Макероу. Неужели ты не хочешь признать, что поддался тревоге, которую испытывает любая нага перед ритуалом извлечения? Нет, не отвечай сразу. Ты наверняка хочешь сказать, что ты послушник и совершенно рациональный нага, не имеющий ничего общего с подобными нелепыми страхами.
Хварит, собиравшийся именно это и сказать, мысленно проворчал. Сбачи продолжил:
— Полностью рациональных существ не бывает. Подумай. Ты, как и твой друг Рюн, боишься извлечения сердца, но так как признать этот страх слишком стыдно, ты, возможно, проецируешь свою тревогу на сестру. Ты наверняка собираешься заявить, что должен бежать прямо сейчас, то есть до ритуала. Тебе не кажется, что это звучит предсказуемо?
— Сбачи, у меня нет никакого страха извлечения…
— Погоди. Сначала ответь на этот вопрос. Если Биас хотела тебя убить, почему она не сделала этого за прошедшие двадцать два года? Кажется, у нее было предостаточно возможностей.
Хварит, открыв рот, уставился на Сбачи, а тот широко улыбнулся. Наконец Хварит сумел подобрать ответ:
— Речь не о двадцати двух годах. Она наверняка решила это вчера. Потому что вчера я ее разозлил.
— Хм. Нирым о том, что копившаяся годами ненависть именно вчера превратилась в жажду убийства. Что ж, ладно. Чашу всегда переполняет последняя капля. Но можешь ли ты объяснить, зачем ей пытаться отравить тебя на глазах у высших авторитетов?
— Высших авторитетов?
— Хранители Башни Сердец. Если во время ритуала произойдет несчастный случай, хранители тщательно обследуют твое тело. Не знаю, насколько искусно мастерство Биас, но на вашем месте я бы не стал играть с огнем перед Токкэби.
Хварит почувствовал, что ему нечего на это ответить. Сбачи подошел к окну, чтобы повысить температуру тела, и передал:
— Я не стану превращать твой страх в посмешище, Хварит. Ты наверняка знаешь Биас лучше меня. И если для тебя есть хоть малейший риск, то и наша миссия окажется под угрозой. Поэтому, хоть я и признаю, что сейчас твой нирым звучит довольно дико, я все же всерьез обдумаю твои слова. Давай сделаем так. Мы с Кару будем заходить к ней как можно чаще. Мы постараемся ее порадовать и заодно понаблюдаем за ней. А ты поищи более объективные и четкие доказательства. И будь осторожен.
Нирым Сбачи был логичным. Внезапно Хварит почувствовал себя дураком. Как и сказал Сбачи, возможно, он просто не может признаться в страхе перед извлечением и потому утверждает, что Биас убьет его во время ритуала. Чем больше Хварит об этом думал, тем больше стыда испытывал. Боги, какое нелепое снадобье.
В итоге Хварит решил согласиться с мнением Сбачи. И одновременно решил быть предельно осторожным.
Кейган смотрел на пустыню Пунтен. Над белой, пылающей пустыней небо казалось почти иссиня-черным. Небо над пустыней редко выглядит голубым. Там, где небо кажется голубым, земля более влажная. Однако сейчас Кейган сидел у южного окна, а к югу от пустыни Пунтен лежали влажные джунгли Киборен. Из-за этого небо там было синим, но на контрасте с призрачным белым светом пустыни оно казалось болезненно черным.
Раздался стук в дверь. Кейган сказал входить. Дверь открылась, и спустя пару шагов Кейган обернулся.
— Гость. Можно поставить на стол?
Кейган кивнул. Моти, юный сын владельца таверны, поставил котел на стол. И добавил то, о чем его не спрашивали:
— Матушка даже прикасаться к этому не хочет. И отец тоже. Поэтому принес я.
Моти замер с выражением лица щенка, принесшего палку. Однако Кейган не стал хвалить Моти, а лишь слегка наклонил голову. Когда пристальный взгляд Кейгана затянулся, Моти занервничал.
— Э-э, вам больше ничего не нужно?
— Больше ничего, Моти. Можешь идти.
Моти замялся, но вдруг сказал:
— Ах, точно. Отец просил узнать. Сколько дней вы планируете у нас пробыть?
— Недолго. Я жду одного Токкэби и одного Рэкона. Вскоре они прибудут.
Не в силах больше поддерживать разговор, Моти вышел из комнаты с таким расстроенным видом, будто его выставили вон. Оставшись один, Кейган молча смотрел на стоящий на столе котел. А в душе размышлял о поведении Моти.
Насколько же странные существа — люди. Кейган пробыл в Последнем постоялом дворе всего два дня, но уже вполне мог представить, что за человек его хозяин. Нетрудно догадаться, насколько крепок мужчина, оберегающий постоялый двор от пустыни и таящихся в ней бесконечных угроз. Но этот хозяин наверняка заставил жену, которая с плачем отказывалась, приготовить еду, а юного сына — принести ее. Возможно, он готовил сам. Но с котлом явился юный сын Моти. Кейган этого не желал.
Кейган вздохнул и открыл крышку котла, принесенного Моти.
И принялся поедать мясо наги.
В Караборе жизнь Кейгана была гораздо тише. В его тамошней хижине кухня была больше, чем все остальные помещения вместе взятые. Там у Кейгана были припасены всевозможные ножи, пилы, щипцы, молотки, ступки, железные вертелы, а также был очаг, на который можно было повесить три огромных чугунных котла. Спускаясь на юг на два-три дня, Кейган ловил нескольких разведчиков-наг, дрожащих от холода (конечно, в понимании наг), и возвращался в хижину, никого не встречая. Там не было ни владельца таверны, кричащего при виде его добычи, ни его глупого сына, который из-за незрелых взглядов испытывал благоговение перед вещами, которые не в силах постичь. В том тихом месте Кейган мирно жил, расчленяя и отваривая трупы наг.
То были дни идиллической резни.
Но Великий Храм Хаинша прислал ему весть, и теперь Кейган ждал двух спутников в этом странном постоялом дворе. Припомнив это, Кейган швырнул обглоданную кость на стол и обхватил лицо руками. В письме, оставленном Оренолем, говорилось, что его спутниками будут Токкэби и Рэкон. Кейган не знал, как с ними обращаться. Он уже почти не помнил, как общаться с людьми, а тут еще Токкэби и Рэкон.
Что же это за существа — Токкэби?
Мучительно копаясь в памяти до седьмого пота, Кейган с трудом вспомнил финал поединка по борьбе ссирым двадцатилетней давности. Следом всплыли и другие детали. Ким — Кейган с трудом припомнил, что Токкэби называют так всех людей, хотя этот факт и был общеизвестен. Последним, кто выступил, чтобы помешать Ким завершить поединок, был лорд Бау Моридоль. И тогда Кейган уже давно жалел, что ввязался в это. Но при этом думал, что не хочет проигрывать. Кейган немного удивился, вспомнив те чувства. Видимо, тогда в нем еще оставался какой-то азарт. Чувствуя себя так, будто смотрит на чужое прошлое, Кейган задумался о том последнем поединке. Был ли это прием «чапчиги»? Или «хомигори»?
Некоторое время он напряженно размышлял, но вскоре потерял интерес. Какая разница. Раз он завершил поединок победой, значит, как-то выиграл. Кейган перестал думать о той борьбе. Это его совершенно не заботило.
Спустя три часа Кейган пожалел о своем решении.
Владелец Последнего постоялого двора заметил Токкэби Пихёна Сырабля еще издалека. Однако хозяин не подумал, что это путник, ищущий пристанища, потому что до сих пор ему не доводилось принимать гостей, прилетающих по небу. Только когда Пихён подлетел совсем близко, хозяин осознал, что это Токкэби верхом на гигантском скарабее.
Скарабей опустился у скалы, подняв сильную песчаную бурю, и к тому времени, когда песок осел, Токкэби уже поднялся по ступеням. Забежав в таверну, Пихён мельком взглянул на хозяина, и тот почти без колебаний указал на второй этаж.
— Там, первая комната слева.
Пихён глянул вверх. Центральная часть первого этажа таверны была открыта до самого потолка, а вокруг нее шел балконный коридор, с которого были видны двери комнат второго этажа. Увидев нужную дверь, Пихён широко улыбнулся.
— Хороших снов вам! Моего скарабея можете поставить в конюшню! Конюшня ведь есть?
Хозяин кивнул, и Пихён тут же взбежал на второй этаж и распахнул дверь. И спросил у человека, смотрящего на него удивленными глазами:
— Хороших снов вам! Как вы уложили нашего лорда на лопатки в песок?
— Я — Кейган Драка.
Кейган и Пихён некоторое время тупо смотрели друг на друга. Кейган подумал, что, возможно, ответил что-то не то, но не мог понять, в чем ошибка. Очевидно же, что первым делом нужно назвать имя. У Токкэби это как-то иначе? Пихён тоже почувствовал, что совершил оплошность. К счастью, он понял, в чем дело. Пихён весело рассмеялся.
— Ах, вот оно что. Прошу прощения. Меня зовут Пихён Сырабль. Вы ведь не сердитесь?
Кейган не понимал, почему Пихён извиняется с такой улыбкой и почему он сам должен сердиться. Почувствовав, что по спине вот-вот потечет пот, Кейган осторожно спросил:
— Из Великого Храма Хаинша… верно?
— Верно. Вы меня ждали?
— Да.
Молчание.
— Послушайте, так как же вы уложили нашего лорда на лопатки в песок?
— Прошу прощения, но я не помню, что это был за прием.
— Что? Это был «хомигори»! Среди Токкэби нет никого, кто бы этого не знал. Я спрашиваю, как вы смогли провести «хомигори» против лорда, который так низко наклоняется в пояснице? А вы говорите, что не помните прием? Как такое возможно? Если бы я завершил такой поединок, я бы рассказывал об этом до конца жизни. Вы забыли? Совсем? Точно? Без возможности передумать?
— Пожалуй. Кажется, так.
Пихён посмотрел на Кейгана с выражением абсолютного недоверия. Кейган почувствовал беспокойство. Неужели Токкэби начинают уважать то, чего не могут понять? Он не помнил. Голова начала побаливать. Кейган, стиснув зубы, смотрел на Пихёна.
Пихён пожал плечами и, сняв рюкзак, поставил его у ног.
— Ну, такое может быть. Дело было двадцать лет назад, и если вы не любите ссирым так, как любим его мы. — Кейган облегченно вздохнул. Но манера Пихёна всегда добавлять вопрос в конце фразы снова подкинула ему повод для раздумий. — А сколько вам сейчас лет?
Кейган немного помедлил, а затем пододвинул Пихёну стул. И когда Пихён сел на стул
http://tl.rulate.ru/book/169421/13704577
Готово:
