Гнев дракона, опалившего небеса, позабыт,
И каменные стелы принцев погребены в песках,
И в эпоху, когда никому нет дела до подобных вещей,
Когда само выживание стало пошлой шуткой,
По пустыне шёл человек.
Птица, пьющая слёзы.
Трое против одного. — Старинная мудрость.
Человек подошёл к месту, у которого не было более подходящего названия, чем Последний постоялый двор, в предрассветный час, когда путешественники в пустыне Пунтен как раз подыскивают себе ночлег.
Владелец таверны наблюдал за ним уже целый час. Обычно хозяин замечал путников гораздо раньше. В бескрайней пустыне Пунтен мало что преграждает обзор. Конечно, там есть дюны, но и они не становились помехой, ведь Последний постоялый двор располагался на вершине огромной скалы тридцатиметровой высоты. Вся вершина этого каменного плато диаметром около сорока метров была занята постройками таверны. Благодаря такому расположению хозяин видел приближающихся гостей за несколько часов. Обычно путники приходили с востока, запада или севера, останавливались здесь и снова уходили на восток, запад или север.
Однако этот человек шёл с юга. В ту сторону хозяин почти никогда не смотрел, поэтому и не замечал мужчину, пока тот не подошёл на расстояние часа пути.
Хозяин предположил, что путник, должно быть, сильно сбился с дороги и в последний момент, прежде чем пройти мимо, заметил огни постоялого двора. Сделав такой вывод, он безучастно наблюдал за тем, как фигура медленно, но верно сокращает расстояние. Время от времени он скучающим взглядом обводил горизонт в других направлениях, но других путников не было видно.
Небо пустыни, напоминавшее до этого чёрный монолит, начало понемногу окрашиваться в цвета воды. Фигура мужчины теперь заметно увеличилась. Решив, что тот прибудет минут через десять, хозяин поднялся со своего места, чтобы приготовить кувшин и чашу для воды.
Но когда он встал, его взгляд зацепился за что-то странное. Хозяин, прищурившись, снова посмотрел на мужчину и понял, что именно привлекло его внимание.
За мужчиной тянулась чёрная полоса. В свете светлеющего неба хозяин видел, что эта линия пунктиром уходит до самого горизонта. Он в недоумении склонил голову набок. Может, человек тащит что-то тяжёлое? Ветра почти не было, и если бы путник волочил какой-то груз, след от него в лучах восходящего солнца мог бы отбрасывать такую тень. Может, у него пала верблюдица, и ему пришлось самому тащить ценную поклажу? Хозяин попытался разглядеть, что там за спиной у путника, но тот был одет в просторный, доходящий до колен ветрозащитный плащ, который скрывал всё, что находилось сзади.
Однако чуть позже, когда стало ещё светлее, хозяин осознал, что его предположения были слишком безобидными. Он в испуге вскочил на ноги.
Чёрная полоса, тянувшаяся за пятками мужчины, была следом какой-то жидкости, впитывавшейся в песок. Ни один путешественник не стал бы так разбрасываться водой. То, что даже сухой песок пустыни не мог поглотить полностью, оставляя тёмно-красные отметины, было кровью.
— Эй! Вы в порядке?
Мужчина, шедший с головой и лицом, обмотанными большим куском ткани, вскинул голову на внезапный окрик. Увидев владельца таверны, стоящего на вершине небольшой дюны, он занёс руку к плечу.
— Кто ты?
— Я из той таверны. Вы ведь шли к нам?
Несмотря на объяснение хозяина, мужчина не убрал руку от шеи.
— Не приближайся. Ты вооружён?
— Я не разбойник. Стал бы разбойник разгуливать в одиночку, да ещё и без верблюда? Я хозяин постоялого двора, увидел тебя и решил помочь.
— В чём помочь? Неужто дорогу до таверны указать?
Хозяин почувствовал неладное. Он снова покосился на след за спиной мужчины. Вблизи стало ещё очевиднее — это была кровь. Проследив за взглядом хозяина, мужчина покачал головой.
— Ты про это? Не обращай внимания.
— Как это не обращать внимания, когда из тебя так хлещет?
— Это не моя кровь.
Опешивший хозяин обошёл мужчину сзади. Тот позволил себя осмотреть.
Мужчина тащил за собой нечто вроде огромного мешка. Мешок пропитался багровой кровью и оставлял за собой кровавую тропу. Хозяин вздрогнул и посмотрел на шею путника. Заметив массивную рукоять меча, торчащую из-за воротника ветрозащитного плаща, он содрогнулся. Человек с огромным мечом, волочащий сочащийся кровью тюк.
— Что в этом мешке?
— Я уже сказал: это тебя не касается.
— Но там же кровь!
— Это не человеческая кровь.
Мужчина ответил грубо и, оставив хозяина позади, снова зашагал вперёд. Когда он тронулся с места, хозяин понял, насколько тяжёл этот груз. В мешок, оставлявший глубокую борозду на песке, вполне могли поместиться два человека. Проводив его угрюмым взглядом, хозяин вскоре прибавил шагу и обогнал путника.
— Я пойду вперёд, приготовлю всё.
Мужчина ничего не ответил. Хозяин припустил к таверне бегом. Конечно, не для того, чтобы исполнить обещанное. Пока он бежал, он лихорадочно вспоминал, куда положил свой меч. Но он никак не мог припомнить, где находится этот тяжёлый палаш, которым он не пользовался уже бог знает сколько лет. В любом случае, вступать в схватку с таким противником один на один он не собирался. Как только он взлетел по ступеням, он закричал, поднимая домочадцев.
Выбежавшая жена в недоумении застыла, когда муж спросил, где меч. К счастью, вскоре появился молодой сын, который знал, где лежит оружие, и, возбуждённый возможностью пустить его в дело, умчался за ним. Хозяин едва ли не силой вытолкнул требующую объяснений жену в кухню и выставил на стол кувшин с водой и чашу.
В этот момент мужчина, поднявшись на скалу, вошёл внутрь.
Он окинул взглядом помещение и направился к столу, на котором стоял кувшин. За ним всё так же следовал тот жуткий мешок, оставляя на полу кровавые пятна. Хозяин поморщился при виде этой картины. Подойдя к столу, мужчина снял ветрозащитный плащ и повесил его на спинку стула, затем сбросил рюкзак и завёл руку за шею.
На мгновение хозяин забыл о кровавом мешке.
Он никогда не видел подобного меча. Над тридцатисантиметровой рукоятью располагалась такая же тридцатисантиметровая гарда. Причина её необычной длины была очевидна: к ней были прикреплены два массивных клинка длиной не менее ста двадцати сантиметров каждый. Меч выглядел как сиамские близнецы со сросшимися ногами.
Этот причудливый сдвоенный клинок и носился необычным способом. Мужчина был облачён в сложную портупею из кожаных ремней и соединительных колец, охватывающую грудь. На левом плече была закреплена округлая накладка, а на спине, чуть ниже затылка, располагалось металлическое крепление в форме крюка. Именно за это крепление подвешивался сдвоенный клинок, удерживаемый пространством между двумя лезвиями. Ножен не было вовсе.
Мужчина положил оружие на стол и сел. Затем принялся разматывать ткань, закрывавшую лицо и голову.
В этот момент вернулся сын хозяина с мечом в руках. К счастью, парень оказался сообразительным и спрятал оружие за спиной. Хозяин жестом велел сыну отойти и подошёл к гостю.
— Не объясните ли вы, наконец, что в мешке?
Мужчина снял повязку и положил её на стол. Спутавшиеся от пота и песка чёрные волосы рассыпались по плечам, а лицо вокруг рта заросло густой щетиной. Повернув это неопрятное лицо к хозяину, путник задал неожиданный вопрос:
— Это ведь Последний постоялый двор?
— Так его называют. К югу отсюда таверн больше нет.
— Так и есть.
Хозяин хотел было пропустить это мимо ушей, но вдруг осознал смысл сказанного и широко раскрыл глаза.
— Что за нелепая шутка... Вы хотите сказать, что пришли с юга?
— Оттуда.
Легче было поверить, что он свалился с неба.
— Да бросьте, на юге же ничего нет.
— Там Киборен.
— Ха, Киборен? Ну конечно, он там. Куча деревьев и чертовски много зверья. А ещё там Наги. Так что считай, что там ничего нет.
Мужчина молча посмотрел на насмешливого хозяина и снова спросил о странном:
— Отдай мне письмо.
— Что?
— Раз это Последний постоялый двор, здесь должно быть письмо для Кейгана Драки.
Хозяин снова изумлённо уставился на него. Такое письмо действительно было. Несколько десятков дней назад с севера пришёл изнурённый монах из Великого Храма. Он передал послание и просил вручить его Кейгану Драке. Тот монах по имени Ореноль пробыл здесь несколько дней, поправляя здоровье, и только потом отправился обратно на север.
Хозяин уже готов был кивнуть, но вовремя спохватился.
— Сначала ответь на мои вопросы. Что в мешке? И что значит «пришёл с юга»?
Мужчина по имени Кейган Драка потянулся к кувшину. Хозяин поспешно вмешался:
— Две монеты за чашу. Вода здесь дорогая. Только благодаря ей этот постоялый двор и существует.
Кейган, даже не взглянув на него, налил воду. Только осушив чашу, он ответил на вопросы:
— Я пришёл с юга, чтобы меньше идти по пустыне Пунтен. Мой путь начался в Караборе. Оттуда я спустился на юг и вошёл в Киборен. Затем шёл строго на запад, пока не повернул на север, к этой таверне.
Хозяин громко фыркнул. Технически Кейган был прав. Карабора, восточная оконечность пустыни Пунтен, находилась более чем в двухстах километрах отсюда. Чтобы избежать двухсот километров пути по пескам, действительно имело смысл сделать крюк через юг. От южной границы пустыни до таверны всего пятьдесят километров.
Но это означало, что нужно пройти около двухсот километров через джунгли Киборена. Путешествие в две сотни километров по лесу, кишащему Нагами... Куда безопаснее было бы пройти то же расстояние по поверхности моря. Когда хозяин собрался это озвучить, Кейган указал на мешок.
— В мешке то, что я добыл в этом путешествии. Открой его. Тогда поверишь, что я пришёл с юга.
Хозяин с подозрением покосился на мешок, потом снова на Кейгана Драку. Но тот лишь утолял жажду водой за две монеты. Хозяин осторожно развязал горловину мешка.
Спустя мгновение жена хозяина, услышав в кухне леденящий душу крик, без сил осела на пол.
Даже Небесный исполин, взлетающий выше всех, не увидит отсюда землю. В Киборене, что раскинулся до самого горизонта во все стороны света.
Тяжёлые, налитые жаром тучи едва не задевают макушки деревьев. Деревья Киборена, никогда не знавшие топора, стары, огромны и зловещи. Ветви, росшие веками в беспорядке, переплелись так, что не распутать, а те, что сплелись высоко в небе, склонились под тяжестью мёртвой листвы. И когда налетает порыв сильного ветра, кажется, будто сама крона леса взмывает в небеса.
Исполинские деревья порой падают после смерти, но те, что поменьше, даже умерев, не могут упасть из-за переплетённых ветвей и стоят, превращаясь в памятники самим себе. Многие из них так и застыли, привалившись к своим собратьям. Под сенью этого зелёного моря, напоминающего океан, раскинулся лабиринт из хаотичных вертикалей, диагоналей и горизонталей, в котором рискуют заблудиться даже птицы. Этот лабиринт, подобный бреду безумца, постоянно растёт, изгибается, гниёт, прикидывается живым и порой с грохотом обрушивается, засыпая всё вокруг древесной трухой и листвой.
Но большую часть времени Киборен пребывает в молчании, заточив мрак под своим зелёным покровом.
Там находился Город Хладной Жестокости.
Место, чьё название заставляет даже могучего Рэкона испытывать неприязнь; место, при упоминании которого не улыбнётся даже весёлый Токкэби; место, которое склонные к выдумкам люди упрямо зовут Городом Безмолвия. Но на самом деле это Город Хладной Жестокости, одно из величайших творений, не нуждающееся в чужих похвалах или проклятиях, чтобы доказать своё величие.
Хатенграчжу.
Посреди бескрайних зелёных джунглей Киборена Хатенграчжу кажется одиноким белым островом. Но этот белый остров — колоссальный мегаполис, по сравнению с которым даже возвышающаяся в центре двухсотметровая Башня Сердец не кажется такой уж высокой. Вдоль прямых проспектов стоят величественные здания, демонстрируя свою мощь, а площади, встречающиеся чаще, чем дома, украшены трофеями, добытыми Нагами. Другие города Наг к югу от Пограничной черты тоже имеют высокие Башни Сердец и прекрасную архитектуру, но по сути они лишь жалкие подделки великого Хатенграчжу.
Как и другие подобные места, этот прекрасный город разительно отличается от поселений прочих рас в двух вещах: здесь не слышно звуков и нет огней, изгоняющих ночь. Между белыми колоннадами, галереями и площадями Наги бесшумно скользят, точно призраки, и нигде не услышишь ни голоса, ни песни.
Поэтому, когда Рюн Пей заговорил, Хварит Макероу испытал настоящий шок.
— Каково это, интересно, жить с сердцем в груди?
Слух Наг настолько слаб, что они вряд ли услышали бы марш целого легиона Токкэби за спиной, но в аномальной тишине Хатенграчжу Хварит разобрал слова друга. Он растерялся и даже не сразу подумал о том, чтобы упрекнуть того в грубости.
— «Жить с сердцем? Это значит каждый день жить в страхе смерти», — отозвался Хварит Нирымом.
Рюн Пей почувствовал, что Нирым Хварита полон смятения. Не желая больше смущать друга, Рюн закрыл рот и ответил Нирымом:
— «Но разве это не может означать Нирым о том, что ты каждый день чувствуешь себя живым?»
С этими словами Рюн поднял правую руку и приложил её к груди. Если бы Хварит сделал то же самое, он тоже почувствовал бы биение сердца, пульсирующего в груди, но он этого не сделал. Это было бы слишком постыдным жестом.
— «Рюн. Надеюсь, ты не делаешь этого при других?»
— «Чего именно?»
— «Не трогаешь грудь. Не делай так. Это невежливо», — Хварит почувствовал, что его Нирым прозвучал слишком сурово, и добавил: — «Впрочем, через десять дней тебе всё равно придётся оставить эту привычку».
Рюн опустил руку. Он повернулся и посмотрел в центр Хатенграчжу. Там Башня Сердец возвышалась над самыми высокими зданиями города, превосходя их в десятки раз. В глазах Рюна, смотревшего на башню, смешались отвращение и страх. Его руки, сжимавшие перила балкона, начали мелко дрожать.
Рюн Пей и его друг Хварит Макероу, стоявшие на балконе поместья Пей, были ровесниками — обоим исполнилось по двадцать два года. По законам Наг в этом возрасте их ещё не считали взрослыми. Но через десять дней, когда звезда Шанага скроется за луной, их призовут в Башню Сердец.
Там им вскроют грудную клетку и извлекут сердца.
— «Мне это не нравится, Хварит».
— «Тут нечего опасаться, Рюн. Ни одна Нага ещё не умерла во время Ритуала извлечения. Все эти россказни о несчастных случаях или о том, что каждый год кто-то не возвращается — просто шутки взрослых, чтобы пугать детей».
Хварит старался Нирымить участливо, но лицо Рюна оставалось мрачным.
— «Я не боюсь несчастного случая. Мне не нравится сама идея извлечения сердца».
Хварит удивился.
— «Почему? Рюн, неужели ты не хочешь бессмертия?»
— «Это не бессмертие».
— «Ну, назови это полубессмертием. Хочешь сказать, это пустяк? Возможность не бояться удара любого врага — по-моему, вещь немаловажная».
— «Врага? Где ты видел врагов Наг? К югу от Пограничной черты врагов больше нет. А на север мы не ходим. О каких таких врагах, угрожающих Нагам, ты Нирымишь?»
Нирым Рюна был возбуждённым. Хварит решил объяснить всё спокойно.
— «Конечно, мы не ходим на север, в те холодные земли. Но они — неверные с горячей кровью — могут спуститься к югу от черты. Они едят зерно, поэтому их неисчислимое множество. Мы же не можем плодиться так, как они. Тело, лишённое смерти — это оружие Наг для защиты от неверных».
— Они спустятся к нам?!
Рюн снова выкрикнул это вслух.
— Как?! Человек не сможет сделать и шага в нашем лесу. Этот огромный Рэкон не способен даже управиться с собственным телом! И все они не видят тепло. Если только у них нет способа сделать так, чтобы ночь никогда не наступала... Как эти неверные посмеют войти в наш лес?!
Рюн кричал, точно разъярённый Небесный исполин. Видя, как Рюн говорит вслух, словно обращаясь к неверному, Хварит почувствовал раздражение. Но он сдержался и мягко Нирымил:
— «А Токкэби?»
Имя злейшего врага Наг заставило Рюна замолчать. Наги не боятся ни людей, скачущих на лошадях и поедающих зерно, ни Рэконов, крушащих скалы и мечтающих о небе. Но с Токкэби всё иначе. Хварит спокойно Нирымил о том, что известно каждой Наге:
— «Говорят, что Наг ловят именно Токкэби. Мы не можем отличить их от их проклятого пламени. Они не видят тепло, но и мы не видим их в их же огне. А огонь Токкэби может в мгновение ока превратить наш прекрасный лес в пепел. Вспомни остров Песирон и каньон Акинслоу».
— «Это исключительные случаи. Токкэби никогда не любили войну. Если только они не сочтут её забавной игрой».
— «Но ведь это возможно? Я не знаю, есть ли предел их играм. В любом случае, если однажды я услышу, что миру пришёл конец, я подумаю: «Ах, какой-то несдержанный Токкэби всё-таки натворил дел»».
Шутливый Нирым друга заставил Рюна улыбнуться.
— «Я тоже знаю пару анекдотов про Токкэби, Хварит. И это всё, что я о них слышал. Я ни разу не получал Нирыма о том, что они представляют угрозу. Да, они единственные, кто может обмануть наше зрение, но в то же время они единственные из неверных, кого совершенно не интересует война. Значит, и Токкэби не могут быть причиной, по которой мы должны жить как существа без сердец».
— «В огромном мире могут найтись враги, о которых мы ещё не знаем».
— «О да, конечно. Враг существует».
И Рюн с отвращением выкрикнул вслух:
— Прямо там!
Хварит поморщился. Он был очень терпим, зная о безрассудстве и грубости своего друга, но на сей раз тот перешёл все границы. Рюн Пей указывал на Башню Сердец.
— «Рюн. Не повышай голос. Башня Сердец не должна быть объектом такого кощунства».
Рюн опустил руку, но не ответил Хвариту ни словом, ни Нирымом. Хварит внезапно почувствовал себя незваным гостем. Он попытался перевести тему на какие-то пустяки, но Рюн не реагировал. В конце концов Хварит решил прямо спросить о том, на чём Рюн настаивал своим молчанием.
— «Ты не собираешься извлекать сердце?»
Рюн по-прежнему не издал ни единого Нирыма, но чешуйки на его теле заскрежетали друг о друга, издавая зловещий звук. Лицо Хварита омрачилось печалью.
— «Ты ведь не всерьёз?»
— «А если и так, что они сделают?»
Хварит послал Нирым, полный отчаяния: — «Это невозможно».
— «Ответь мне. Ты послушник, ты должен знать. Если какая-то Нага заявит, что хочет прожить жизнь со своим сердцем и так и умереть, что предпримут Хранители? Извлекут насильно?»
— «Нет. Хранители не предпримут ничего. Но я знаю несколько случаев, когда это случалось. Несколько Наг не смогли пройти Ритуал извлечения в двадцать два года. По каким-то веским причинам».
— «И что с ними стало?»
— «Женщины, разумеется, оставались под защитой семьи, ждали следующего года и благополучно извлекали сердца».
— «А мужчины?!»
— «Мужчинам приходилось отчаянно скрываться до следующего года. Но ни один из них не выжил. Все были убиты».
— «Убиты? Кем?»
— «Не притворяйся, Рюн. Ты же сам Нирымил, что неверные не могут спуститься южнее Пограничной черты», — Хварит сделал паузу и добавил: — «Все были убиты Нагами».
Чешуя Рюна снова запела какофонией, сталкиваясь друг с другом.
Хварит сел на стул. На столе стояла принесённая им шкатулка. Он прихватил её в подарок, чтобы перекусить вместе с другом, но атмосфера совсем не располагала к трапезе.
Хварит задумчиво посмотрел внутрь шкатулки и Нирымил:
— «Рюн. Через десять дней дом Пей больше не будет тебя защищать. Ты станешь свободным мужчиной. Но между свободным мужчиной и свободной дичью огромная разница. Если ты извлечёшь сердце, женщины признают в тебе мужчину, но если оставишь его при себе, ты будешь всего лишь Недонагой. Тебя выследят и убьют. И...»
Хварит оглянулся на Рюна. Его рука зависла над шкатулкой. Внезапно она молнией метнулась внутрь. Когда рука Хварита поднялась, в ней была зажата крупная крыса. Грызун отчаянно пищал, но Хварит, не сводя глаз с Рюна, Нирымил:
— «И могут даже съесть».
Рюн Пей с застывшим лицом наблюдал, как Хварит подносит крысу ко рту.
Раздался хруст костей, и писк мгновенно оборвался.
Гора Байсо к северо-западу от горного хребта Кичжун.
Один путник шёл по горному гребню Байсо. С крепким посохом и в плотной одежде он мало чем отличался от обычного путешественника, за исключением идеально выбритой головы. Несомненно, это был монах, но в этих краях монах выглядел диковинно. Поблизости не было ни храмов, ни даже деревень.
Впрочем, не похоже было, что монах заблудился. Он спускался в долину Байсо, на дне которой, рядом с протекающим ручьём, виднелось несколько построек. Стоявшие в ложбине, защищённой от ветра, эти строения были хижинами, какие обычно строят золотоискатели или охотники. Монах уверенно шёл к ним.
Внезапно вокруг потемнело.
Монах, гадая, не зашло ли солнце за тучу, почувствовал, как в спину ударил резкий порыв ветра.
От сильного удара монах повалился вперёд. К счастью, он угодил прямиком в кусты, что спасло его от падения на самое дно ущелья. С замирающим сердцем он, тяжело дыша, посмотрел в небо. И застыл с разинутым ртом.
Из-за горы, с которой он только что спустился, выплыл исполинский Небесный исполин.
Его огромные грудные плавники даже не охватить взглядом. Пасть казалась способной проглотить целую гору, а тысячи глаз, рассыпанных позади, сияли всеми цветами радуги. Отведя взгляд от этих глаз, на которые было больно смотреть, монах перевёл его дальше и невольно вскрикнул от восторга. Там было то, о чём говорили люди.
Разрушенные башни и стены, колоннады и полыхающий на солнце полусферический купол. Монах понял, что всё это не так роскошно, как описывали в легендах. Люди болтают о колоннах, усыпанных драгоценными камнями, и о золотых крышах. Разумеется, это лишь результат интерпретации солнечных бликов сквозь призму низменных желаний. На спине Небесного исполина покоились лишь древние руины, обрушившиеся под тяжестью веков. Там сияли не блестящие камни или жёлтый металл, а слои прожитого времени. Монах прослезился.
Наблюдая за гигантской рыбой, плывущей по небу с руинами на спине, монах лишь спустя долгое время услышал шум внизу долины. Он сел и, подавляя чувство сожаления, перевёл взгляд на дно ущелья. То, что там происходило, вызвало у него изумление и тревогу.
На дне долины стояли три лошади. Это напоминало упряжку, но было устроено иначе. На центральной лошади сидел наездник. На лошадях была сбруя, но к ней была прицеплена вовсе не карета. Длинные, крепкие канаты тянулись от сбруи к людям, стоявшим позади. И у этих людей за спинами было закреплено нечто, о чём монах слышал, но чего никогда не видел вживую.
Это были огромные прямоугольные воздушные змеи. Только размером они превосходили обычных змеев в сотни раз. Поняв, зачем нужны лошади, монах издал стон.
В этот момент, должно быть, прозвучал сигнал, которого монах не услышал. Лошади внезапно сорвались с места.
Люди внизу, очевидно, всё тщательно подготовили. Лошади скакали в направлении, позволявшем поймать восходящий поток ветра. Канаты натянулись, и змеи внезапно взмыли в небо. Всего их было пять. Монах понимал, как с помощью лошадей можно поднять змеев, но сомневался, удастся ли их удержать или направить. Тогда он заметил, что помимо канатов, соединённых с лошадьми, к змеям тянутся и другие тросы. Он проследил, куда они ведут. Они крепились к огромным шкивам, вкопанным в землю. Монах снова восхитился их предусмотрительностью. Лошади служили лишь для подъёма. А управление змеями, похоже, осуществлялось с помощью шкивов, игравших роль гигантских катушек.
Как и предсказывал монах, люди, привязанные к змеям, вскоре выхватили кинжалы. Они перерезали путы, соединявшие змеев с лошадьми, и змеи, отделившись, взмыли выше. Однако вторые канаты всё ещё тянулись к шкивам, у рукоятей которых стояли дюжие молодцы.
Они пытались осуществить дерзкий план — взобраться на спину Небесного исполина с помощью воздушных змеев. Монах считал, что шансов на успех почти нет, но был тронут их отвагой и, сжав кулаки, молча болел за них.
В этот момент он понял, что с одним из змеев что-то не так.
В отличие от остальных четырёх, один змей не мог нормально набрать высоту и опасно раскачивался. Монах в испуге присмотрелся и понял, что этот змей всё ещё привязан к лошадям. В чём дело? Он впился взглядом в происходящее и осознал, что человек на змее перерезал не тот канат. Он обрубил трос, идущий к шкиву, вместо того, что вел к лошадям. Внизу люди разразились проклятиями и криками, а наездник, правивший теми лошадьми, был в такой ярости, что сыпал бранью на чём свет стоит. Змей с неистовой силой рвался вверх и едва не уволок за собой лошадей. Наездник, похоже, принял трудное решение и выхватил меч. Монах закричал, пытаясь остановить его, но с такого расстояния его никто не услышал.
Как только наездник перерезал путы, змей взмыл высоко в небо.
Монах вскочил, провожая его взглядом. Змей, потерявший всякую связь с землёй, беспомощно метался по воле ветра. Монах едва не сошёл с ума от жалости к тому, кто был на этом змее. Тому бедняге, должно быть, до смерти страшно.
Наконец змей начал медленно падать. Его потащило ветром к гребню, где стоял монах. В момент столкновения монах зажмурился.
Раздался оглушительный треск. Монах, прижимая руку к колотящемуся сердцу, бросился к змею. Готовясь увидеть ужасную картину, он уже оплакивал безвременную кончину несчастного.
Неужели от обиды этот тип даже не смог умереть, а вскочил и принялся костерить всех на свете?
Монах застыл, не веря своим глазам. Тот, кто летел на змее, грубо сдирал с себя страховочные ремни и осыпал площадной бранью всё, что попадалось на глаза. Даже если змей замедлил падение, скорость при ударе должна была раздробить тело. Что же это за человек такой?
Тут монах осознал, что рост незнакомца достигает почти трёх метров. Из-за нелепо огромного змея он до сих пор не понимал, насколько этот субъект велик. Монах мгновенно сообразил, в чём дело. Но волнение не утихало, и он дрожащим голосом спросил:
— В-вы в порядке?
— Ты ещё кто! Издеваешься?! — рявкнул незнакомец, резко повернув к монаху свой устрашающий клюв. У монаха подкосились ноги.
— Я просто проходил мимо, увидел падение и прибежал на помощь. Вы нигде не ранены?
Незнакомец, не знавший, куда девать гнев, только тогда немного смягчился.
— Цел я. Проклятье, цел! Теперь успокоился?
— Невероятно. Упасть с такой высоты и не пострадать. Если бы вы не были Рэконом, точно бы погибли.
Рэкон звучно щелкнул клювом. Для человека это движение означало бы презрительное фырканье. Монах, не скрывая благоговения, осмотрел руки и ноги Рэкона. Кое-где перья были в крови из-за ссадин, но, чудо из чудес, переломов, похоже, не было. Монаху даже захотелось потрогать его. Но Рэкон, не обращая внимания на его взгляды, уставился на оставшиеся четыре змея.
Монах тоже посмотрел в небо. Остальные четыре змея приближались к Небесному исполину. Рэкон в нетерпении затопал ногами.
— Ещё немного! Ещё чуть-чуть! О, Богиня, что ниже всех, молю! Отпускайте канат, бездельники!
Однако удача была далека от этих дерзких искателей приключений. Если быть точным, им не хватило метров ста.
Канат закончился примерно в ста метрах от Небесного исполина. Змеи беспомощно закачались в воздухе, а Небесный исполин величественно проплыл над ними. Людям внизу пришлось принимать решение, пока змеи не оказались в опасности. Видя, как они начали сматывать тросы, Рэкон взвыл:
— Нет!
Он в отчаянии сел на землю, хватаясь за гребень. Монах попытался его утешить:
— Это был поистине дерзкий план. Я думал, у вас всё получится. Если бы Небесный исполин летел хоть чуточку ниже, вы бы точно преуспели.
Рэкон, казалось, даже не слышал слов монаха. Он смотрел только на хвостовой плавник Небесного исполина, величаво уплывающего в небо на другой стороне долины. Исполин плыл как ни в чём не бывало. Тот факт, что спустя тысячи лет одиноких полётов он едва не встретился с земными существами, и то, что этот контакт сорвался всего в каких-то ста метрах, казалось, никак не задел Небесного исполина. Он исчезал в небе с видом абсолютного безразличия.
Прошло немало времени, прежде чем фигура Небесного исполина окончательно скрылась за горным хребтом. Тронутый увиденным, монах обернулся на звук — Рэкон встал и отряхивал перья. Рэкон ворчал, глядя на разбитого змея, и вдруг яростно выкрикнул:
— Лопс, паршивец, я тебя придушу! Не хватило целых ста метров!
Монах не знал, кто такой Лопс, но вполне мог догадаться, что жизнь этого бедняги висит на волоске. Он хотел было удержать Рэкона, но в следующий миг тот уже во всю прыть мчался вниз по склону. Глядя на Рэкона, который скорее летел, чем бежал, монах поспешил следом.
Едва не испустив дух, пока добрался до дна долины, монах обнаружил, что ситуация куда менее серьёзная, чем он ожидал. Рэкон ярился на заросшего шерстью человека, которого, судя по всему, и звали Лопсом, но тот, к удивлению, нисколько не пасовал перед Рэконом. Более того, Лопс сам заставил Рэкона оправдываться.
— Ах ты, горе-капитан! Если бы ты не орал, что сам полетишь на змее, верёвки бы хватило! Мы его еле подняли, потому что ты такой тяжёлый, а ты ещё и канат не тот перерезал и змея угробил!
Монах широко раскрыл глаза. Человек не может себя так вести. Так дерзко разговаривать с Рэконом мог только другой Рэкон. С изумлением разглядывая Лопса, монах лишь спустя время понял его истинную природу.
— Черт возьми. Я просто разволновался. Когда подумал, что наконец-то окажусь на спине Небесного исполина, так разволновался, что сам не заметил, как... И вообще, даже если бы я правильно отрезал канат, всё равно бы ничего не вышло! Другие-то змеи тоже не долетели!
— Вот поэтому и не надо было с самого начала лезть на змея! Мы же тебя отговаривали! Из-за твоего упрямства каната и не хватило! Чтобы запустить тебя, пришлось потратить кучу лишней верёвки!
Рэкон тяжело, словно буря, дышал, но возразить не находил слов. Собравшиеся вокруг люди лишь посмеивались, видя такой исход; похоже, никто не боялся за жизнь Лопса. Тут Лопс заметил монаха.
— А? Монах? Тебе чего здесь надо?
Монах не обиделся на этот дерзкий вопрос. Ведь если его догадка была верна, Лопс в данный момент не был человеком. Поэтому монах почтительно сложил ладони и сказал:
— Меня зовут Ореноль. Я пришёл сюда по делу к уважаемому Рэкону.
Рэкон от этих слов удивлённо захлопал глазами.
— О чём ты? Ты же сказал, что просто мимо шёл.
— Я направлялся именно сюда. Я пришёл, чтобы встретиться с Рэконом по имени Тинахан, предводителем этой группы. И, судя по всему, это вы и есть.
— Ну, я Тинахан, и что с того? Зачем я тебе понадобился?
— Я прибыл из Великого Храма Хаинша.
Внезапно гребень Тинахана застыл. Лопс тоже, опасливо оглянувшись на окружающих, поспешно проговорил:
— А, вот оно что. Не желаете ли пройти внутрь?
— Вы сменили дух на человеческий?
— Что? А, нет. Я Токкэби. Вам удобнее называть меня Кимом?
Ореноль с улыбкой кивнул этому Носителю духов:
— Раз вы выглядите как человек, то лучше и вести себя как человек.
Как и предполагал Ореноль, Лопс был Носителем духов. Кто ещё, кроме Носителя множества духов, мог бы так вольно вести себя с Рэконом? В общении с Тинаханом Лопс, очевидно, выставлял на передний план дух Рэкона.
Следуя просьбе Ореноля, Лопс, чей человеческий дух теперь доминировал, вместе с Тинаханом повёл его в ближайшую хижину. Другие люди хотели было пойти следом, но Лопс всех разогнал.
Внутри хижины было грязно и темно. Тинахан одним махом сгрёб инструменты и всякий хлам с края стола и жестом предложил Оренолю сесть. Лопс достал из сундука бутыль со спиртным и чашки, выставив их на стол. Однако Ореноль, как монах, от алкоголя отказался. Лопс пожал плечами и убрал чашки. Сделав глоток прямо из горлышка, он протянул бутыль Тинахану.
— Другого ничего нет. Может, воды?
— Нет, благодарю. Я очень удачно выбрал день для визита. Мне довелось увидеть потрясающее зрелище.
— Могли бы увидеть и успех. Если бы Тинахан не заупрямился.
С этими словами Лопс сердито зыркнул на Тинахана. Тот лишь щелкнул клювом, а Ореноль улыбнулся. Когда все замолчали, в хижине на мгновение повисла тяжёлая тишина.
Наконец Тинахан, не выдержав, крикнул:
— Ладно! Ореноль, ты сказал? На сколько дней мы просрочили?
— На полгода.
Тинахан с ужасом посмотрел на Лопса. Тот, побледнев, пролепетал:
— Уже столько... Нет, когда же время успело так пролететь? Простите. Мы здесь в глуши совсем счет дням потеряли. Мы честно не собирались увиливать от долга.
— Да. В Великом Храме не сомневались в вашей добросовестности. Мы решили, что произошло какое-то недоразумение, и поэтому я пришёл всё разузнать.
Ореноль сказал это и виновато улыбнулся.
— Я шёл сюда с надеждой застать ваш триумф.
— Мы могли победить! Ты же сам видел!
Тинахан ударил по столу. Естественно, стол разлетелся в щепки. Ореноль и Тинахан ошарашенно уставились на обломки, а Лопс простонал, хватаясь за голову:
— Ну вот, всё в труху. Проклятье.
Тинахан понурил голову. Лопс кое-как растолкал обломки стола и, немного успокоившись, заговорил рассудительно:
— Скажу честно. Сейчас мы не то что основной долг, мы даже проценты выплатить не в состоянии. Хотели было этот стол вам отдать в счёт долга, да наш многоуважаемый капитан и его разнёс. Но мы обязательно добьемся успеха. Вы сами всё видели, так что и объяснять не надо. Наш план безупречен.
— Ах, да. Зрелище было поистине грандиозное. Когда я покидал Великий Храм, я был настроен скептически. Но теперь я готов поверить. Конечно, это выглядит крайне опасно, но шансы на успех, кажется, есть. Однако, если бы вы преуспели, как вы планировали спускаться?
— Спустились бы по канату. Как только змей оказывается на спине Небесного исполина, со стороны шкива канат обрезают. Тогда тот, кто наверху, может в любой момент спуститься по тросу.
Ореноль засомневался, обладают ли эти люди хотя бы крупицей здравого смысла. Спускаться по канату с высоты добрых двух тысяч метров... Ореноль не решился бы на такое и под страхом смерти. Чтобы прогнать это видение, он поспешил сменить тему.
— Понятно. Но пока что успеха вы не достигли, верно?
— Мы сможем! Пожалуйста, дайте нам ещё немного времени. То, что было сегодня — это вроде генеральной репетиции. Да, так и считайте. Подготовка завершена, тренировки прошли, в следующий раз мы точно справимся!
— Да. Искренне на это надеюсь.
От ответа Ореноля Лопс широко раскрыл глаза:
— Так вы даёте нам отсрочку?
Тинахан тоже посмотрел на Ореноля полным надежды взглядом. Ореноль достал чётки, висевшие на запястье, и, перебирая их, спросил:
— И сколько времени вам нужно ждать?
Лопс замялся. После долгого колебания он наконец выдавил:
— Нам нужно около шести месяцев.
Ореноль пристально посмотрел на Лопса, и тот покраснел под его взглядом. Монах тихо произнёс:
— Вы просите подождать ещё полгода?
— Через полгода мы точно добьемся успеха. Мы уже изучили пути миграции Небесных исполинов. Подождите минутку. У нас есть журнал записей.
И Лопс притащил из угла хижины толстый журнал. Это была связка пергаментных листов, края которых обтрепались от постоянного перелистывания. Лопс принялся засыпать Ореноля цифрами и символами, от которых у того голова пошла кругом. Ореноль почти ничего не понял из объяснений Лопса, но суть уловил. Лопс уверял, что в ближайшие полгода через долину Байсо пройдут семь Небесных исполинов, и двое из них будут лететь на подходящей высоте.
— Остальные пять гораздо крупнее. Никто не знает почему, но чем больше Небесный исполин, тем выше он летит. Конечно, на спинах великанов руины ещё величественнее, но туда так просто не запрыгнешь. Даже в нашей долине Байсо, где самые лучшие ветра, на такую высоту не подняться. Только такие малютки, как сегодняшний... — Ореноль на этом моменте невольно вздохнул, — ...летают на высоте, доступной нашим змеям. И чтобы дождаться таких крох, нам нужно полгода.
— Спасибо за объяснение. Но, слушая вас, я не могу не испытывать тревогу.
Лопс нахмурился:
— Тревогу?! У тебя есть сомнения в наших расчётах?
Судя по тому, как изменился тон Лопса, снова проснулся дух Рэкона. Ореноль осторожно ответил:
— Вовсе нет. Я сегодня впервые в жизни увидел Небесного исполина. Моя тревога касается вас самих. Вы сказали, что не можете выплатить даже проценты. Как же вы собираетесь прожить здесь следующие полгода?
Лопс моргнул и со вздохом закрыл журнал. Тинахан, нахмурившись, произнёс:
— Проклятье. Будет тяжко. Но мы выдюжим. На горе Байсо найдётся что-нибудь съедобное. Как-нибудь продержимся эти полгода. Так что об этом не беспокойся. Вам нужно только продлить срок погашения.
— Вас тут довольно много. И лошади опять же.
— Всё равно выживем. Лошади есть, если совсем прижмёт — поле вспашем.
— Но если через полгода вы все умрёте с голоду или разбежитесь, мы не сможем вернуть свои деньги.
— Этого не случится! Я обязательно взойду на спину Небесного исполина!
Ореноль снова принялся теребить чётки. Тинахан подумал, что эти чётки действуют ему на нервы, но у него хватило благоразумия промолчать. А Лопс в страхе ждал, что сейчас молодой монах скажет, мол, всё это несерьёзно, и прикажет конфисковать оборудование. Но тут Ореноль заговорил:
— У меня есть предложение.
— Что? Какое предложение?
— Великому Храму нужен один Рэкон.
— Рэкон?
— Да. Великий Храм хочет, чтобы вы, Тинахан, выполнили для нас одну работу. Если вы согласитесь, мы аннулируем все ваши прежние долги. Более того, мы выделим вам средства, необходимые на следующие полгода.
Тинахан и Лопс от таких сказочных условий буквально лишились дара речи. Лопс первым пришёл в себя:
— Что это за работа?
— Вы снова человек? Простите, но подробности я могу сообщить только тому, кто возьмется за дело. Скажу лишь, что это займет около четырёх месяцев и что это дело чрезвычайно опасное.
Лопс решил, что последняя фраза Ореноля была наживкой для Тинахана. Ни один Рэкон не убежит, услышав об опасности. И действительно, Тинахан пренебрежительно бросил:
— Хм. И насколько же оно опасно?
Но Ореноль говорил совершенно искренне. Он посмотрел на Тинахана взглядом, полным беспокойства:
— Не знаю, подойдёт ли такое сравнение, но это так же опасно, как упасть в воду.
Гребень Тинахана встал дыбом.
Когда люди с помощью ламп и свечей впустили часть дня в свои ночи, та часть ночи, которую изгнал этот день, потеряла своё место и пустилась в странствия. Один Токкэби впустил эту скитающуюся ночь в свой день. Обретя ночь, он обрёл и пять её дочерей: Хаос, Очарование, Пленение, Сокрытие и Сон. С их помощью Токкэби воздвиг великую крепость.
У него была на то веская причина, вполне в духе Токкэби: он решил, что это будет весело.
Хаос определил внутреннее устройство замка, а Очарование — его внешний облик. Пленение породило бесчисленные лабиринты, залы и ловушки, а Сокрытие — тайные проходы, секретные двери и шифры. Но как именно на строительство повлияла пятая дочь — осталось неизвестным. Сон, младшая дочь Ночи, совсем не похожа на своих старших сестёр. Сон — это самое «ночное» порождение, но в то же время он обладает природой, прямо противоположной ночи. Ночь прячет, скрывает и укрывает, в то время как сон выставляет напоказ, открывает и обнаруживает. Эта черта сна делает его странно похожим на день. Однако тот факт, что сон, как и звёзды, виден только во тьме и недоступен при ярком свете дня, доказывает его принадлежность к ночи. Эта младшая дочь со своей сложной натурой участвовала в строительстве замка наравне с сестрами, но каков был её вклад — не знает никто.
Конечно, даже если не брать в расчет влияние Сна, Чымыннури — здание само по себе невероятное.
Только лорд замка точно знает, сколько в Чымыннури этажей, комнат, коридоров и лестниц. Впрочем, частым гостям Чымыннури известны некоторые факты. Например, что на четвёртый этаж главного корпуса можно попасть только поднявшись с седьмого; что если в любом месте замка трижды повернуть направо за угол, то обязательно окажешься в большой столовой; или что если, стоя на вершине восточной башни, дважды обернуться вокруг своей оси влево, то непременно приземлишься на пятую точку в кабинете лорда. И сменявшие друг друга лорды Чымыннури, в зависимости от настроения, подкладывали на место приземления то мягкую подушку, то острые гвозди, а то и зажженные свечи.
Начальник охраны Чымыннури Сабин Хасуон, только что видевший лорда, шагающего с ведром, полным навоза гигантских скарабеев, стоял на вершине восточной башни и с меланхоличным видом взирал на чёрное небо.
Обычно обязанность шлепаться задом об пол кабинета лежала на Пихёне, слуге лорда. Но сейчас у начальника охраны было поручение, которое он должен был передать лорду лично. Со вздохом Сабин, решив довериться судьбе, дважды обернулся.
Пейзаж вокруг резко сменился, и Сабин в тот же миг больно ударился задом о пол кабинета.
Сабин поднялся, немного дезориентированный. На полу кабинета ничего не было. Отряхивая штаны, он посмотрел в сторону стола лорда. Бау Моридоль, одиннадцатый лорд Чымыннури, стоял с садовой лопаткой в руке и смотрел на него. Сабин с облегчением заметил ведро у ног лорда и цветочные горшки на подоконнике.
— Добрых снов вам, милорд. Это вы принесли удобрения для цветов?
— А для чего же ещё?
— А, я уж грешным делом подумал, что вы решили рассыпать это на полу...
Сабин осекся. Глаза лорда блеснули.
— Хм-м!
Услышав это многозначительное покашливание, Сабин мысленно извинился перед следующим посетителем. И одновременно начал составлять в уме список тех, кому стоит сообщить, что «лорд замка их вызывал». Кого бы выбрать? Пока Сабин предавался этим мечтам, лорд Бау нетерпеливо спросил:
— Так по какому ты делу?
— Ах да, милорд. Может, дело не в удобрениях, а в нехватке солнечного света? В Чымыннури ведь всегда темно.
— По делу говори!
Сабин усмехнулся. Лорду, должно быть, не терпится от него избавиться. И Сабин решил пойти ему навстречу. Он подтянул стул и сел.
— К нам прибыл посланник от Кимов с бритыми головами с сообщением для вас.
— А, от тех Кимов, что называют себя монахами. И почему же ты пришёл сам? Где Пихён?
Пихён — имя слуги лорда. Сабин пожал плечами.
— Кимы этого потребовали. Вы же знаете, как они ведут дела, которые считают важными.
— И как же они их ведут?
— ...Они полагают, что о содержании дела должно знать как можно меньше людей.
— А, вот как?
— У меня есть теория: Кимы верят, что важность дела сохраняется только тогда, когда о нём знают лишь избранные. Странная мысль, не правда ли? Ведь чем больше людей в курсе, тем больше тех, кто может помочь.
— Но и тех, кто может помешать, тоже прибавится.
— Если дело действительно важное, кто в здравом уме станет мешать?
— У Кимов слишком много лишних мыслей. Ну да ладно, раз они того хотят, подыграем им. Пусть об этом будем знать только мы двое. Что за сообщение?
— Эти Кимы прислали запрос: им нужен один Токкэби.
— Для чего?
http://tl.rulate.ru/book/169421/13704576
Готово:
