Весной двадцать седьмого года правления Цзянь-юань Великой Ци столичные вельможи жалели одну барышню.
Единственная дочь старшей ветви рода Шэнь из Ванмэнь, наделенная редкой красотой и талантом, дочь отца с титулом герцога и матери — великой княжны Чжэньго, — всю жизнь была счастливицей, а тут получила злополучный брачный союз: ее просватали за калеку, второго сына рода Хо, который не мог ходить.
И что хуже всего — устроила этот союз сама императрица, которой не смели перечить ни почтенный герцог Инго, ни великая княжна Чжэньго.
Причина этого союза была известна всему двору: младший отпрыск Хо когда-то от нечего делать посадил рощу на пограничных землях, а через много лет деревья выросли и загородили дорогу коннице западных цянов ранней весной. За это он и получил высочайшую награду.
Посадил рощу — заполучил в жены неземную красавицу. Такому везению впору завидовать.
Вот только юную госпожу Шэнь было до слез жалко: пятнадцать лет растили ее как жемчужину на ладони, а теперь ступай пить северные ветры на край света.
Столичные вельможи сочувствовали, но только в своих покоях разве что вздыхали тихонько. Раз уж дело решенное и ослушаться государевой воли нельзя — оставалось лишь улыбаться и выражать свои «поздравления» герцогу Инго.
Тяжко пришлось старому герцогу: лицо лучилось улыбкой, но каждая морщина кричала: «Всё слышу, а вы мне надоели!»
И не зря обычно учтивый герцог так бранился в мыслях. Будь у второго Хо только проблема с ногами — род Шэнь еще смирился бы. Но что это за семья — эти Хо?
Та самая, что двадцать семь лет назад до конца служила покойному государю прежней династии и выходила с мечом против нынешнего императора — волки да ястребы в воинских доспехах!
Милостивый государь тогда пощадил весь род Хо, оставил в живых. Так зачем же теперь всё это?..
Двое детей: у одного — кровь новой династии, на другом — долг перед прежней. Пусть даже Хо много лет несли дозор на границе и пески северо-запада сточили их мятежные клыки, — хорошего брака из этого все равно не вышло бы.
А тем временем срок — семнадцатое число четвертой луны — неумолимо приближался. И тут на усадьбу герцога Инго, словно на старую кровлю, пролилась новая беда: юная госпожа Шэнь пропала.
Приняв государев указ, Шэнь Линчжэнь несколько дней никого не принимала, сидела в печали. И вот однажды герцог Инго решил вывезти ее в Персиковую долину за городом — проветриться, развеять тоску. Кто ж знал, что стоит ему на миг отвлечься — и дочери нет.
Вместе с Шэнь Линчжэнь исчезла ее служанка, а еще — ее двоюродный брат по матери, Сюэ Цзе, который как раз в тот день проезжал мимо Персиковой долины.
Сюэ Цзе и Шэнь Линчжэнь знали друг друга с детства, и герцог Инго когда-то сам прочил юношу в достойные зятья. Потому он сразу заподозрил неладное: какой там «проезжал мимо» — верно, сговорились и убежали вдвоем.
Сначала в доме Шэнь шум не поднимали, вместе с домом Сюэ тихо послали людей на поиски. Но к вечеру нашли мертвую служанку. А Сюэ Цзе — целый и невредимый — вернулся домой и в полном недоумении клялся: и в мыслях не держал такого злодейства.
Тут старого герцога объял настоящий ужас.
Дело приняло такой оборот, что встревожило самого государя. Выступили дворцовые стражи, обыскали всё вокруг, и уже ближе к первой страже, в глубоких горах за городом, нашли в пещере Шэнь Линчжэнь — без сознания, одежда в крови, — и доставили назад в усадьбу.
Герцог Инго, увидев дочь в таком виде, едва не лишился чувств. Но, приглядевшись, понял: кровь только залила одежду, но не была её собственной.
Лекарь пощупал пульс и доложил: у барышни несколько легких ссадин, беспамятство — от испуга и жара, скоро очнется.
Тут герцог перевел дух и с легким сердцем отправился выслушивать наставления великой княжны Чжао.
Но до дела еще не докопались, а Чжао Мэйлань было совсем не до того, чтобы корить мужа, упустившего дочь. Хмуря брови, она сидела у ложа Шэнь Линчжэнь и лишь спустя долгое время вымолвила:
— Чей это плащ?
Герцог Инго, Шэнь Сюэжун, понурив голову, безмолвно стоял рядом. Услышав вопрос, он проследил за ее взглядом — на вешалке висел испачканный кровью плащ. Его лицо тоже выражало недоумение:
— Когда дворцовые стражи нашли Иньинь, этот плащ укрывал её.
«Иньинь» — детское имя Шэнь Линчжэнь.
Но Шэнь Линчжэнь сегодня выехала в одной лишь стеганой кофте и юбке. К тому же, судя по размеру и покрою, плащ с самого начала не походил на девичью одежду.
Чжао Мэйлань нахмурилась сильнее, взяла плащ, пригляделась. На уголке золотыми нитями был вышит узор, похожий на родовую эмблему: тигр, расправивший крылья.
Поднесла к лампе — золотое шитье вспыхнуло в огне свечи, блеском не уступая чеканному металлу, и даже дорожная пыль не могла его затмить. Явно вещь не простая.
Она свела брови:
— Чья же это эмблема?
Шэнь Сюэжун покачал головой — не знаю.
Такая искусная вышивка и добротная работа могли выйти только из знатного дома, а «тигр» вернее всего указывал на воинский род. Но оба они, при их положении и обширных познаниях, накопленных за две династии, этой эмблемы не признали.
Вот тебе и диво.
Шэнь Сюэжун сказал:
— Вот Иньинь очнется — у нее и спросим.
Чжао Мэйлань кивнула и принялась складывать плащ, как вдруг пальцы ощутили под тканью что-то странное: с изнанки, кажется, был вшит потайной кармашек.
Она запустила туда руку и вынула шелковый платок. Развернула — и краска отхлынула от ее лица.
─────༺❀༻─────
Шэнь Линчжэнь всю ночь мучили кошмары. На рассвете она очнулась, голова гудела, и она едва понимала, где находится.
Вчера они с отцом только приехали в Персиковую долину, как слуга от Сюэ Цзе тайно передал её служанке — двоюродный брат хочет поговорить о важном деле и просит о встрече наедине.
Она всегда была близка с этим братом, поэтому так и сделала: отослала отца и свиту, оставила только одну служанку и отправилась на встречу.
В безлюдном углу долины выяснилось, что Сюэ Цзе звал ее из-за свадьбы. У него есть способ отсрочить брак, стоит ей только согласиться — и он начнет действовать.
Шэнь Линчжэнь и сама не рада была этому замужеству, но боялась прогневить императора и навлечь беду на обе семьи, поэтому наотрез отказалась. Разошлись они недовольные друг другом.
Сюэ Цзе в сердцах ускакал один. А она на обратном пути нарвалась на грабителей — ее силком затащили в повозку.
— Четвертая барышня, — вернул её к реальности чей-то голос.
Если считать вместе со второй ветвью рода, среди девушек поколения Шэнь она была четвертой по старшинству.
Служанка, увидев, что госпожа очнулась, тут же послала за матерью, налила воды и напоила ее с ложечки.
Шэнь Линчжэнь только утолила жажду, как вошла мать.
— Матушка…
Чжао Мэйлань быстро подошла, села у кровати, погладила ее по плечу:
— Иньинь моя хорошая, все уже позади. — Успокоив дочь, она спросила: — Иньинь, что вчера случилось? С тобой было столько людей, как ты умудрилась попасть в беду?
Шэнь Линчжэнь до этой минуты готова была расплакаться, но после этих слов отвела взгляд:
— Я загулялась, ушла далеко…
— Иньинь!
От окрика плечи Шэнь Линчжэнь дрогнули. Она выложила все как есть — про встречу с Сюэ Цзе.
Чжао Мэйлань вздохнула:
— А потом? Кто тебя спас?
Шэнь Линчжэнь встрепенулась:
— Матушка, а где мой спаситель?
— Какой спаситель?
— Тот человек, что был со мной в пещере, — в доспехах, в шлеме.
Тогда повозка мчала ее так быстро, рот был забит тряпьем, и хоть криком кричи — никто не услышит, хоть землю грызи — не докричишься. Она понятия не имела, в какие края ее увозят. К счастью, нашелся добрый человек, проезжавший мимо, — он за нее вступился, бился с разбойниками не жалея жизни, и только благодаря ему она сумела вырваться.
Но Чжао Мэйлань сказала:
— Дворцовая стража нашла в пещере только тебя.
— Он был так тяжело ранен… куда же он ушел? — прошептала Шэнь Линчжэнь и судорожно сжала материнскую руку. — Матушка, надо скорее послать людей на поиски.
— Коли он тебя спас, само собой, надобно сыскать, — Чжао Мэйлань легко погладила дочь по руке, успокаивая, и указала на вешалку. — Этот плащ — его?
Шэнь Линчжэнь кивнула.
Когда тот человек выручил ее и укрылся с нею в пещере, он заметил, что ее одежда во многих местах изодрана о терновник, тогда и снял с себя плащ, чтобы прикрыть ее.
— Ты знаешь этого спасителя?
— Шлем закрывал ему лицо, я не разглядела. А голос — не похож ни на кого из знакомых.
Чжао Мэйлань достала из рукава аккуратно сложенный платок небесно-голубого шелка, развернула и показала дочери:
— А этот почерк? Платок нашли в том плаще.
Шэнь Линчжэнь привстала, вгляделась. В левом нижнем углу платка золотыми нитями была вышита одна-единственная черта — «исцеление». А выше — два ряда стихов, выведенных мелким каллиграфическим почерком, тушь уже слегка выцвела:
Яшмовый перевал, Солнечные ворота — дым пограничный встает,
Всадники-чужеземцы ворвались в Хэси.
Не видать весны — лишь травы ковыль, что за годом год всё растет.
Полководец на коне, ладонь на мече,
Не покорив Лоулань, не воротится вспять.
Когда же настанет рассвет? Всё сердце моё — о тебе…
— Это мой почерк… — Шэнь Линчжэнь беззвучно дочитала и изумленно вскинулась. — Но писала не я!
Чжао Мэйлань, разумеется, и без того знала, что это не рука дочери.
В верхней части стихов упоминались «Яшмовый перевал» и «Солнечные ворота» — две важные заставы, что в старину стояли в землях Хэси. Но еще десять лет назад Хэси перестала быть землей Великой Ци, заставы пришли в запустение. Откуда же там нынче «дым пограничный»?
А судя по нижней части, сочинила эти строки девица, что втайне любит полководца. Но Шэнь Линчжэнь с утра до вечера сидит за высокими стенами родовой усадьбы — откуда бы ей взять знакомого военачальника?
Какие бы выводы ни напрашивались, эти стихи никак не могли выйти из-под кисти дочери. Чжао Мэйлань спросила лишь затем, чтобы лишний раз убедиться: почерк поддельный.
Шэнь Линчжэнь, хоть и юная еще, уже достигла немалого мастерства в каллиграфии и живописи. Её мелкие «сливовые» письмена отличало тонкое изящество и самобытность, и даже она сама не могла отрицать: подделка вышла до того искусной, что не отличить.
Шэнь Линчжэнь терялась в догадках. Она развернула платок, пытаясь сыскать хоть какую-то зацепку, перевернула — и увидела ещё две строки.
Строки эти, выведенные беглой скорописью, поражали красотой и силой: прямые штрихи — тугие, упругие, боковые — тонкие, живые; резьба по кости, да и только, и вместе с тем — ни малейшего напряжения, полная свобода кисти. Очевидно, рука была чужая, да и тушь куда свежее, чем на тех, первых строчках:
На западной отмели, в излучинах Хэси, зазеленела трава.
Годы минули — ныне буйство, буйство кругом.
Позволь спросить: когда же скрижали свершат свой счёт?
К чему беречь посмертную славу?
Не лучше ли вечно дремать в южном сне,
Где встречу с живым как разлуку с умершим почтить —
Наяву — всё об Иньинь помыслы,
Во сне — всё об Иньинь грёзы.
Сердце Шэнь Линчжэнь вдруг дрогнуло, к горлу подкатил горький ком, глаза защипало, словно вот-вот хлынут слёзы без всякой причины. Но порыв этот исчез так же внезапно, как и нахлынул, — истаял без следа.
Она пришла в себя и снова вчиталась в стихи. Должно быть, тот полководец много лет спустя вернулся из дальнего похода, но с любимой его разлучила сама смерть — им не суждено было открыть друг другу сердца, и вот он оставил ответ на этом платке.
Любовь, которую не посмели высказать; девица, ушедшая слишком рано; полководец, без остатка отдавший жизнь родине, стяжавший славу, но навеки утративший счастье, — горестная, прекрасная повесть, над которой невольно прослезится всякий… если бы только в этих строках не значились имена «Чжэньчжэнь» и «Иньинь».
Шэнь Линчжэнь покачала головой:
— Матушка, пусть я и не желала бы замужества, но до такой степени терять голову — увольте.
Да и потом, она, слава Небу, жива и здорова.
— Я знаю, дитя, знаю. Только не могу взять в толк: с какой стати кому-то так тщательно подделывать твой почерк? Оговорить тебя в непотребной связи — тоже, выходит, не с руки.
— Отчего же, матушка?
— А тебе ведомо, какое имя у того самого второго Хо?
— Я не интересовалась.
— Его зовут «Люсин», а прозвали — «Юй» [Исцеление].
Шэнь Линчжэнь снова опустила глаза к платку — и взгляд её тотчас упёрся в золотом сияющий иероглиф «исцеление», а следом за ним и в имя «Люсин», что стояло в стихах рядом с её детским прозвищем.
Она замерла, не веря себе:
— Матушка… вы хотите сказать, что эти два стихотворения… обо мне и втором Хо?
Коли речь о законном, пусть и не по сердцу, наречённом женихе, то и «непотребной связи» тут быть не может.
Но тогда эти стихи становятся ещё несуразнее.
Хо Люсин в юности тоже знавал бранный пот и коня под седлом, но не успел ещё заслужить имени полководца, как в семнадцать лет, в одном из северных походов, попал в плен к западным цянам. Чудом вырвавшись, он лишился обеих ног и с тех пор десять лет коротал век, прикованный к креслу на колёсах.
Десять лет — калека безнадёжный. Какой из него ныне полководец, какое войско?
А ежели речь о десяти годах назад — сколько же тогда было Шэнь Линчжэнь? И что она смыслила в чувствах?
Столько хлопот — и всё ради платка, который рассказывает какую-то небылицу. И не то что юная, не видавшая жизни Шэнь Линчжэнь, но даже искушённая, многоопытная великая княжна не могла разгадать эту загадку.
Всё это, верно, прояснится лишь тогда, когда сыщется хозяин платка.
Чжао Мэйлань принялась расспрашивать о наружности того человека, о его одежде, снаряжении.
Шэнь Линчжэнь, припоминая, отвечала:
— Роста весьма высокого, выше меня на целую голову. А из примет… когда он в пещере перевязывал раны, я разглядела у него под ключицей жуткий, давний шрам. И ещё — меч у него был необычный: такая свирепая вещь, а на нём резные лотосы и бусы из храма.
Шэнь Линчжэнь небом была обласкана: от природы память у неё цепкая, что́ раз увидит или услышит — вовек не забудет. Посему Чжао Мэйлань велела слугам принести кисть, тушь и бумагу — пусть дочь нарисует и шрам, и одеяние, и меч тот.
Едва взглянув на рисунок, Чжао Мэйлань вновь изменилась в лице.
Шэнь Линчжэнь изобразила шлем, на котором был вычеканен облачный дракон, по бокам — золотые крылья феникса, а навершье венчал расправивший крылья тигр — точь-в-точь как на том чёрном плаще.
Чеканить родовой герб на шлеме — такая почесть не простому воину, да и не всякому военачальнику. Столь высокое положение — уже вровень с великим полководцем.
Но великий полководец — высшая ступень среди воинских чинов, превыше даже Трёх князей-наставников. С основания Великой Ци этот пост оставался незанятым. И если бы на самом деле объявился воин, достигший такого могущества, — как могла Чжао Мэйлань, великая княжна, не знать об этом?
Дела становились всё чуднее.
Чжао Мэйлань, поразмыслив, бережно убрала и платок, и рисунки:
— Поиски поручи мне, а ты пока отдыхай, набирайся сил.
───────────༺❀༻───────────
Благодарим, что читаете вместе с нами!
Лайк или закладка — лучший способ поддержать команду переводчиков и помочь книге быть заметнее.
http://tl.rulate.ru/book/168986/11875421
