В следующие дни жизнь вновь вошла в привычное русло — спокойная, но полная дел.
Ван Сяотянь сходил в горы. Стояла пора между весной и летом, когда трава и кустарник буйно растут, а следы зверей, наоборот, становятся реже, чем зимой и ранней весной. Может, время выбрал не то, а может, просто не повезло — добыча оказалась скромной. Ни кабана, ни медведя не встретил: лишь несколько горных фазанов да одну беспечную косулю, выглянувшую из кустов, и несколько привычных шкур — заяц, белки. По сравнению с прошлыми сезонами, когда он то волка добудет, то медведя свалит — так, что старые охотники в деревне только головами качали да хвалили, — этот раз был сущей мелочью, заработком на соль да на масло.
Вернувшись, он занялся разделкой. Аккуратно содрал шкуры, выдубил по старинному, мясо оставил на часть для Цинчань и бабушки — на улучшение стола, остальное приготовил к продаже. Поездка в посёлок Циншань тоже стала рутиной. Сел на свой «Цзялин» CJ50, уложил связки шкур и пучки накопленных трав. Добычу сдал кожевнику Чжао и мяснику Чжан Мацзы, травы отнёс в аптеку «Цзиши тан». Старик Чэнь, в очках, как всегда, перебрал и понюхал каждую травинку, хвалил, мол, сырьё отличное, обработано по уму. Расчёт честный, всё быстро и по порядку.
На обратном пути Ван Сяотянь зашёл в кооператив: купил спичек, мыла, керосину, взвесил соли. Про себя прикинул — в следующий раз надо идти глубже в дебри Башаня, туда, где людей ноги не ступают, иначе доход как-то уж слишком отстаёт от расходов. Особенно теперь, когда Цинчань ждёт ребёнка: пойдут траты — одежда, колыбель, питание. Что ни возьми — всё требует денег.
После обеда небо затянуло свинцовыми тучами, воздух стал вязкий, душный, будто перед грозой. Ван Сяотянь только что вернулся с огородика за домом — проверял всходы. На штанинах — комки глинистой грязи. В доме Су Цинчань с бабушкой сидели на низеньких табуретках, разбирали свежесобранные травы — чи ху, бань ся, сушили их в решетчатых подносах. В комнате пахло терпко — горечь с оттенком горных лугов.
У сарая старик Тичжу протирал своё старое ружьё, верного спутника многих лет, неторопливо, с затаённым вниманием, словно гладил старого друга. У конуры, уткнувшись мордой в лапы, лежал Ванван — язык наружу, уши время от времени подрагивают, чутко ловя малейший звук. В хлеву за забором лениво пощёлкивал зубами Хэйфэн, пережёвывая сено.
Тихий, ленивый деревенский полдень перед дождём. Всё будто застыло в ожидании.
Но покой продлился недолго.
Со стороны въезда в деревню вдруг донёсся топот множества ног и громкие голоса. Звук был чуждый, резкий — словно в озеро упал камень, разметав гладь. Через минуту на тропке, ведущей к двору Ван Сяотяня, показались пять-шесть человек.
Шли не просто так. Впереди — староста Ван Дэминь, нахмуренный, с лицом натянутым и смущённым, будто ему и неловко, и тревожно. Рядом — прославленная на всю деревню сплетница Ван Гуйхуа, двоюродная тётка. На сей раз от её привычной язвительной ухмылки не осталось следа: напротив, лицо растянуто в угодливую улыбку. Она шепчет что-то сопровождающим, указывая рукой вперёд, взгляд — прямо на дом Ван Сяотяня.
А вот те, кто шёл за ней, и заставили сердце героя похолодеть.
Трое мужчин и две женщины. Мужчины в поношенных, но аккуратных военных гимнастёрках или тёмно-синих костюмах старого образца, с красными петлицами и звёздами на беретах. Лица закрыты маской официальной строгости, в глазах — холод и власть. Один, постарше, в чёрных очках, держал под мышкой чёрный обтрепанный портфель с полустёртой надписью «Служить народу». Портфель вздулся от бумаг.
Женщины — тоже серьёзны и сосредоточенны. Старшая около сорока, волосы коротко подстрижены, серый рубашечный костюм; младшая — лет тридцати, в простой синей одежде, глаза острые, цепкие, как луч прожектора. Обе окинули взглядом двор, забор, двухэтажный дом под горой — и взгляд их застыл на свежевыструганных воротцах и белых стенах дома Ван Сяотяня.
Комбинация этой компании, их выправка, интонация, положение в строю — всё сразу выдало «кадровых». И ещё — приподнятое, назойливо‑угодливое поведение Ван Гуйхуа. Всё это мгновенно сложилось в голове Ван Сяотяня. Сердце упало.
«Недобро пришли», — мелькнуло. И почти с уверенностью — «из‑за Цинчань».
Су Цинчань с бабушкой уже вышли во двор, услышав шум. Завидев пришедших и ощутив на себе прямые, жесткие взгляды, Цинчань побледнела. Рука сама легла на живот, ещё почти незаметный. Бабушка чуть подалась вперёд, прикрывая её своим худым телом, лицо побелело, глаза насторожённые, тревожные.
Из сарая открылась дверь. Старик Тичжу, подпираясь дубовой палкой, молча встал на пороге. Его мутные, но острые глаза окинули всех, остановились на Ван Гуйхуа. Взгляд был холоден, как сталь. Её улыбка застыла. Плечи съёжились, шаг невольно отступил назад.
Ванван вскочил, шерсть на загривке встала дыбом, низко зарычал, выставив морду вперёд, готовый в любой миг защитить хозяев.
Ван Дэминь подошёл к воротам, но не открыл, лишь через жерди улыбнулся криво, с трудом выдавил слова:
— Сяотянь… дома, да? Тут… из районного отдела, из планового, товарищи приехали. Разузнать кое‑что.
Слова «Отдел планирования рождаемости» ударили, как молот по груди. Воздух стыл, сознание звенело. Ван Сяотянь мгновенно понял — его худшие опасения подтвердились.
http://tl.rulate.ru/book/166490/11069020
Готово:
