Это был тихий, приглушенно освещенный итальянский ресторанчик в Западном Голливуде, где официанты мало что спрашивали, кабинки были большими, и никому не было дела до вас, если вы платили за еду.
Дюк сидел рядом с Гэри Курцем, наблюдая за дверью. Его нога затекла от целого дня хождения взад-вперед, он выставил ее в проход, словно баррикаду.
«Она опаздывает», – заметил Гэри, в третий раз взглянув на часы.
«Всё в порядке, она актриса», – сказал Дюк, откинувшись назад. «Я не ожидал, что она появится так рано».
В это время Блайт Даннер вошла прямо к их столику.
«Мистер Хаузер, – сказала она, садясь за столик. – А Гэри, надеюсь, вы еще ничего не заказали. Я ужасно голодна».
«Мы ждали», – сказал Дюк, и сквозь маску режиссера промелькнула искренняя улыбка. «Я Дюк, а Гэри вы уже знаете. Давайте сделаем заказ».
Следующий час пролетел как в тумане, наполненный непринужденными, человеческими разговорами.
Блайт была довольно добродушной и всегда находила время для шуток. Она высмеивала мелодраматические моменты сценария, что еще больше расположило к ней Дюка.
«Это откровенная манипуляция, не правда ли?» – спросила она, ловко вращая вилку. «Я чуть не расплакалась, читая это. Я даже не знаю, захотят ли люди это смотреть».
«Он должен ощущаться как эмоциональная поддержка», – пошутил Дюк, хотя его взгляд оставался серьезным.
«Но я не хочу, чтобы это играли как мыльную оперу, Блайт. Я хочу, чтобы это играли как комедию, которая так медленно превращается в трагедию, что зрители этого не замечают. Я хочу, чтобы это ощущалось как жизнь: сумбурная, забавная, а потом внезапно – короткая. Что-то вроде фильма Билли Уайлдера «Квартира».
Блайт рассмеялся, и теплый, хриплый смех заполнил всю кабинку. «Я обожаю этот фильм. Так скажи мне, Дюк, зачем ты написал сценарий к «Челюстям», а потом так резко изменил сюжет? Это как-то странно».
«Что ж, я хотел бы рассказать не только о «Челюстях», – сказал Дюк, наклонившись вперед и сложив руки на столе. «Страх, печаль, любовь, даже отвращение. Все эмоции могут стать основой для фильма, если у вас есть хорошая история, которую нужно рассказать».
К тому моменту, когда принесли кофе, разговор шёл без сучка и задоринки. Блайт была очень внимательной слушательницей и проявила искренний интерес к кино.
Остаток обеда они провели, шутя над псевдонимом Грегори Хаус; Блайт подумала, что он звучит как имя человека, коллекционирующего редкие марки, а Дюк впервые за несколько месяцев почувствовал себя по-настоящему расслабленным.
Она была идеальна. Она действительно была похожа на его пародию на Дженни Кавиллери во всем, кроме имени.
Две ночи спустя атмосфера в кабинке была совершенно иной.
Если Блайт была прохладным расслабляющим ветерком, то Джеймс Каан – солнечной вспышкой. Он приехал, весь такой мощный, харизматичный и полный неугомонности, типичный для Нью-Йорка. Он очень напомнил Дюку манеру поведения Тимоти Шаламе.
«Дюк! Гэри! Приятно познакомиться», – сказал Каан, с силой похлопав Дюка по плечу.
Он с головой погрузился в историю о том, как режиссера на его последней съемочной площадке уволили за некомпетентность, потому что он записывал, как актеры перебивают друг друга. Он был забавным, обаятельным и невероятно приятным человеком.
«Я прочитал сценарий», – сказал Каан, его глаза сияли от голодной, напряженной сосредоточенности. «Мне нравится Оливер, этот парень. У него, конечно, заносчивый характер, правда? Но он хочет быть собой. Я это понимаю. И я могу сыграть парня, борющегося с наследством собственной семьи, парня, который наконец находит то, ради чего стоит пожертвовать своим наследством».
Он был полон энтузиазма. Он был настоящей звездой. Он был именно тем актером, которого уважал Дюк. Но когда ужин подходил к концу, и они встали, чтобы уйти, в сознании Дюка щёлкнул затвор.
Дюк, во весь свой почти двухметровый рост, потянулся за тростью. Он посмотрел на Джеймса Каана.
В документах для прослушивания было указано, что рост Кана составляет ровно один метр семьдесят пять сантиметров. Но внешне он больше походил на парня ростом метр семьдесят.
Дюк взглянул на Гэри, который наблюдал за происходящим с нейтральным, профессиональным выражением лица.
Когда Каан с улыбкой направился к своей машине, пообещав блестяще пройти кинопробы, Дюк повернулся к Гэри. Ночной воздух был прохладным, но Дюк чувствовал, что у него начинает болеть голова.
«Он слишком низкого роста, Гэри».
«Да, но он потрясающий актёр, Дюк, и у него скоро выходит фильм, и он, вероятно, не возьмёт с нас много денег».
«Если бы это было всё, что мне нужно, я бы нанял Дастина Хоффмана», – сказал Дюк, потирая висок.
«Блайт ростом 170 или 173 сантиметра. На каблуках – 175 сантиметров. Если бы они были одного роста, визуальная метафора наследия Барретт, этот внушительный, гнетущий образ студентки Лиги плюща, исчезла бы. Оливеру нужно быть выше ростом. Он должен возвышаться над ней, чтобы это выглядело более значимо, когда именно она поддерживает его в конце. Дело в телосложении, Гэри, мы также привлекаем женщин, а им не нужен мужчина такого же роста, как они».
Гэри устало и протяжно вздохнул. «Значит, ты отказываешься от восходящей звезды из-за пары сантиметров?»
«В кино эти сантиметры – это целая миля. Позвоните Харрисону Форду».
Гэри замер возле машины. «Харрисон? Тот парень, который делает мебель в Голдвине. Дюк, он почти не работал. Он плотник, у которого случайно есть членство в Гильдии киноактеров».
«У него великолепная линия подбородка», – возразил Дюк.
«Он ростом 185 см и выглядит так, будто ему место в команде гребцов. Организуйте просмотр. Я хочу увидеть его и Блайта в одном кадре».
Поездка обратно к Дюку переросла в дискуссию, поскольку они обсуждали постановку фильма «История любви».
«Я хочу снимать в линейном режиме, Гэри», – сказал Дюк, глядя в окно на проплывающие мимо неоновые вывески Стрипа. «Я хочу, чтобы они начали отношения с самого начала и закончили в больнице. Я хочу, чтобы усталость в их глазах к последней неделе была настоящей. Я хочу, чтобы волосы были тоньше, кожа выглядела бледнее. Я хочу, чтобы актеры действительно пережили эту потерю».
«Нет, – категорично ответил Гэри. – Абсолютно нет. По крайней мере, при таком бюджете».
«Гэри, подумай об эмоциональном…»
«Дюк, послушай меня. У нас восемьсот тысяч долларов. И всё. Если мы будем снимать линейным методом, то будем переезжать из общежития в больницу и обратно в нью-йоркскую квартиру чуть ли не каждый день».
«Допустим, каждый переезд обходится в десять тысяч долларов на логистику, грузовики, разрешения, оплату труда. Нам приходится снимать партиями, выбирая разные локации. Все сцены в больнице за три дня, все сцены в Гарварде – за три».
Они обсуждали график съемок, подробный ежедневный план основных съемок, последовательность сцен для повышения эффективности, время суток, освещение и доступность актеров/съемочной группы, управление ресурсами и обеспечение бесперебойного производства в рамках всего проекта.
При хронологическом графике съемок съемочная группа снимает фильм в той последовательности, в которой разворачивается сюжет/сценарий, что встречается редко из-за высокой стоимости.
Но они, несомненно, могут улучшить актерскую игру и развитие персонажей, позволяя добиться подлинного эмоционального прогресса, хотя в большинстве постановок съемки проводятся в произвольном порядке для повышения эффективности.
«Это портит всё представление», – возразил Дюк, и в его голосе закипало раздражение. «Как мне попросить Блайт умереть во вторник, а потом пойти на первое свидание в среду? Это как-то нелогично».
«Вы – режиссер», – сказал Гэри, его голос смягчился, но остался твердым. «Вы управляете актерской игрой. Я управляю банковским счетом. Если мы будем снимать линейный фильм, то деньги закончатся где-то в середине второго акта, и фильм закончится титрами с надписью: «А потом у них закончились деньги».
Дюк долго молчал, единственным звуком был ритмичный стук его трости по полу.
Гэри был прав в расчетах, но Дюк понимал, насколько высока эмоциональная составляющая. Он был путешественником во времени; он знал, сколько «неплохих» фильмов провалилось именно из-за отсутствия той самой, неосязаемой, финальной эмоции.
«Хорошо», – наконец сказал Дюк. – «Мы будем снимать все серии подряд. Но я хочу, чтобы сцены в больнице были в самом конце съемочного графика. Я пожертвую сценами начала, но не позволю ей «умирать» на первой неделе. Самую тяжелую работу мы оставляем на тот момент, когда они уже устали от съемок. Мы находим золотую середину».
Гэри удовлетворенно кивнул. «С этим я могу работать».
Они подъехали к дому Дюка, двигатель тихонько стучал, остывая.
«Где мы будем снимать?» – спросил Дюк. «Левин настаивает на съемочной площадке Columbia Ranch для нью-йоркских уличных сцен, но она выглядит как декорация».
«В Массачусетсе очень много профсоюзов, это нас сильно истощит», – предупредил Гэри. «Но свет там… этот серый, зимний свет Атлантики. Его не подделать. Мы всегда могли бы снимать на реальных локациях в окрестностях Нью-Йорка, а не на специально оборудованной съемочной площадке».
«А как насчет Джорджа? – спросил Дюк. – Джордж Лукас. У него есть талант чувствовать текстуру. Он одержим тем, как выглядят вещи по краям кадра. Он мог бы помочь нам найти наилучший ракурс для сцен в Кембридже.»
«Джордж погружен в свой собственный мир, но он наш друг. Он может приехать на неделю-две, чтобы нам помочь», – сказал Гэри.
«Хорошо. Мне нужна команда», – сказал Дюк, хватая свою сумку. «И Гэри? Подготовь встречу с Фордом. Скажи ему, чтобы он на время сбавил обороты».
В тот вечер Дюк сидел за своим столом, и рукопись «Грегори Хаус» смотрела на него в ответ. Он понял, что режиссура – это не просто видение будущего, которое он несёт с собой; это ещё и ежедневные, изнурительные компромиссы в настоящем.
Речь шла о шести сантиметрах, которых не хватало Джеймсу Каану, и о тысячах долларов, которые он не мог потратить даже на составление линейного расписания.
Он начал понимать, что его воспоминания о будущем – это не карта, а всего лишь компас. Он знал, куда хочет попасть, но ему все равно предстояло пробираться сквозь грязь.
***
Запах горелого эспрессо и черствой выпечки наполнял небольшую, ничем не примечательную кофейню на углу улиц Сансет и Гоуэр. Дюк сидел в дальнем углу, неуклюже согнувшись в маленьком пластиковом кресле. Рядом с ним Гэри Куртц потягивал чуть теплый черный кофе и выглядел напряженным, изучая ряд бюджетных таблиц.
Дверь открылась, и вошёл мужчина, совсем не похожий на актёра. На нем была выцветшая джинсовая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими предплечья, припорошенные мелкими опилками.
«Гэри», – сказал Харрисон, кивнув Курцу. Его голос был низким, гулким. Он повернулся к Дюку, выражение его лица было уважительным, но настороженным. «Мистер Хаузер. Спасибо, что приняли меня. Майк Николс сказал, что я буду дураком, если не поговорю с вами».
«Садись, Харрисон», – сказал Дюк, указывая на сиденье напротив. «И Дюк. Мистер Хаузер – адвокат».
Харрисон сел, тяжело поставив на пол свой пояс с инструментами. Он не начал ни с шутки, ни с улыбки. Он просто ждал.
«Майк говорит, что ты чертовски хороший плотник», – начал Дюк.
«Это позволяет оплачивать счета», – просто сказал Харрисон. «И клиенту всё равно, хорошая у вас фотография для портфолио. Но это временно».
«Мне нравится такой подход, – сказал Дюк. – Как вы, возможно, знаете, я снимаю фильм. Вы читали сценарий?»
«Да», – ответил Харрисон. Он откинулся назад, слегка прищурив глаза, обдумывая рассказ. «Это тихий рассказ. Оливер... он человек, которого создали другие люди. Его отец, его имя, его школа. Он – законченная личность, в каком-то смысле никогда не блиставшая».
Дюк почувствовал вспышку интереса. «Продолжай.»
«Он мало говорит, потому что боится сказать что-то не то не тому человеку», – продолжил Харрисон, его мозолистые и испачканные клеем для дерева руки неподвижно лежали на столе. «Затем он встречает девушку, и она начинает учить его чему-то новому. Он не знает, как быть человеком без поддержки своей семьи, и она меняет это».
Гэри, впечатленный, поднял взгляд от своих таблиц. «Это очень хорошее мнение, Харрисон».
«Я много времени посвятил подготовке», – сказал Харрисон, на уголке его рта появилась едва заметная улыбка. «Иногда под слоем грязи скрывается прекрасная структура. Это Оливер. Он – хорошая структура, которая была погребена под землей».
Дюк внимательно наблюдал за ним.
Дело было не только в росте, хотя 185 см Форда идеально бы смотрелся на фоне Блайт Даннер, а в его спокойствии.
«Киностудии нужна звезда, – сказал Дюк, выступая в роли адвоката дьявола. – Им нужен кто-то, кто будет подмигивать камере и заставлять девушек терять голову. Вы играете его очень замкнутого персонажа. Как вам удастся избежать у зрителей впечатления, что он просто... скучный?»
Харрисон встретил взгляд Дюка, не дрогнув. «Если я буду хорошо выполнять свою работу, они не сочтут его скучным. Я покажу, какое давление он испытывает, любовь, а затем и всю трагедию происходящего».
Дюк посмотрел на Гэри. Куртц слегка, почти незаметно кивнул.
«Мы будем снимать в холоде, Харрисон, – сказал Дюк. – В Массачусетсе и Нью-Йорке, с минимальным штатом. Это будет ужасно, очень быстро, и ты, вероятно, будешь перегружен работой, к тому же мы не можем гарантировать тебе крупную оплату».
Харрисон Форд поднял свой пояс с инструментами и встал. Он посмотрел на опилки на своей рубашке, а затем снова на Дюка.
«Мне не страшно на холоде, – сказал он. – И я работал на людей, которые не платили. По крайней мере, с тобой я уже буду играть в кино, и я не просто плотник».
Он крепко пожал руку Дюку и вышел за дверь.
Дюк наблюдал, как тот вылетел в окно. «Позвони в студию, Гэри. Скажи им, что мы нашли нашего Барретта».
«Он плотник, Дюк», – сказал Гэри, уже потянувшись за портфелем. «Embassy будет в ярости».
«Тогда скажите им, чтобы они расслабились», – сказал Дюк, откинувшись на спинку кресла. «Мы снимаем фильм не для Левина, а для зрителей».
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://tl.rulate.ru/book/158574/9876897
