Тишина в салоне «Руссо-Балта» стала плотной, осязаемой. Она давила на уши сильнее, чем перепады атмосферного давления. После выброса из Соль-Переката прошло двое суток. Двое суток почти полного молчания, нарушаемого лишь хриплым голосом Высоцкого из колонок, ревом двигателя да редкими, сугубо деловыми репликами Леры по телефону. Она связывалась со своими — ведьмами, знахарями, просто «чувствующими» — собирая по крупицам картину расползающегося по швам мира.
Паша забился в свой угол на заднем сиденье. Он обложился фолиантами и отцовским дневником, но не читал. Его взгляд, пустой и отстраненный, был устремлен на мелькающие за окном серые пейзажи Рязанской области. На его скуле все еще виднелся слабый синяк — след от встречи с двойником, но настоящая рана была глубже. Она пролегла между ним и братом. Данила же, наоборот, казался воплощением сжатой пружины. Он вцепился в руль так, что побелели костяшки, и неотрывно смотрел на дорогу. Его лицо заострилось, под глазами залегли тени, но во взгляде горел холодный, лихорадочный огонь. «Кровь Зверя» больше не шептала — она гудела в венах низким, постоянным фоном, как трансформаторная будка. Сила, вырвавшая их из временной петли, теперь требовала выхода.
— Есть что-то, — голос Леры прозвучал неожиданно громко. Она убрала телефон. — Странное. В Шиловском районе есть деревня, Тихие Заводи. Почти вымершая. Мои контакты говорят, там несколько недель собирается… разное. Нечисть, которая обычно друг с другом не водится. Лешие с болотниками якшаются, упыри с кикиморами территорию делят. А вчера там появился новый игрок. Мощный. Мои источники его не видят, но чувствуют, как давление скачет перед грозой. И он хочет говорить.
Паша оторвал взгляд от окна. «Говорить?»
— Да. Передал через местную знахарку, что будет ждать «сыновей Михаила». Без оружия и злых намерений. Место — старый причал у Черного омута.
Данила усмехнулся, не разжимая зубов. Звук получился неприятным, скрежещущим.
— Парламентёр? Что за цирк? Какая-нибудь тварь решила, что она теперь дипломат? Ловушка.
— Скорее всего, — согласилась Лера, поправляя рыжую прядь. — Но в этом и странность. Зачем так сложно? Если бы хотели убить, устроили бы засаду на трассе. Это похоже на… приглашение. Демонстрацию. Они знают, кто вы. Знают, как вас зовут.
Паша поежился. После Кассиила и двойников из Соль-Переката само упоминание их имен из уст потусторонних сил вызывало тошноту. Они перестали быть безымянными охотниками. Они стали фигурами на доске.
— Мы едем, — коротко бросил Данила, выжимая сцепление и переключая передачу. Мотор взревел, и «Руссо-Балт» ускорился, пожирая серый асфальт.
Деревня Тихие Заводи полностью оправдывала свое название. Покосившиеся дома с пустыми глазницами выбитых окон смотрели на них с немым укором. Улица утопала в грязи, воздух был тяжелым и пах тиной, прелой листвой и еще чем-то неуловимо тревожным — запахом застоявшейся, древней силы. «Руссо-Балт» оставили на въезде. Дальше пошли пешком.
Черный омут оказался небольшим, идеально круглым озером с водой цвета нефти. Старый деревянный причал уходил в его неподвижную гладь метров на десять. На самом краю, спиной к ним, сидела фигура. Высокая, сутулая, закутанная в старое армейское одеяло. Когда они подошли ближе, фигура медленно обернулась.
Это был старик. Изможденное, покрытое глубокими морщинами лицо, седые волосы, выцветшие, почти бесцветные глаза. Но что-то в нем было неправильным. Нечеловеческим. Слишком длинные руки. Слишком пристальный, тяжелый взгляд. И запах. К запаху тины примешивался острый, мускусный дух зверя.
— Данила. Павел, — сказал он. Голос был низким, сдавленным, будто голосовые связки долго не использовали. — Я ждал вас.
— Кто ты? — Данила встал впереди, заслоняя собой Пашу. Его правая рука лежала на рукояти осинового ножа, спрятанного под курткой.
Старик медленно, почти нехотя, откинул одеяло. Под ним оказалось худое, но жилистое тело, одетое в простой свитер и штаны. Он поднял руки, демонстрируя ладони. Пальцы были слишком длинными, с толстыми, пожелтевшими ногтями, похожими на когти.
— В вашей терминологии — волкодлак. Но я старше этого слова. Меня зовут Ярым. И я пришел не драться.
— А чего же ты хочешь, Ярый? — в голосе Данилы звенел металл.
Волкодлак медленно опустил руки. Его выцветшие глаза внимательно изучали братьев.
— Мир меняется. То, что вы называете Изнанкой, трещит по швам. Падший, которого вы зовете Астаротом, сеет хаос. Он оскверняет места силы, переписывает законы природы. Он предлагает силу тем, кто отчаялся. Небесный, что являлся вам, приносит свой порядок — стерильный, холодный, как скальпель хирурга. Он выжигает скверну вместе с теми, кто просто оказался рядом. Мы, те, кто жил в тени вашего мира веками, оказались между молотом и наковальней.
Паша сделал шаг вперед.
— И вы решили объединиться? Те, кто в деревне?
— Мы пытаемся выжить, — ответил Ярый. — Падший предлагает власть. Небесный — забвение. Мы ищем третий путь. И для этого нам нужны союзники. Или, по крайней мере, понимание. Мы хотим перемирия.
Данила рассмеялся. Смех был коротким и злым.
— Перемирия? С подобными тебе? Один из вас убил наших родителей! Разорвал их! Ты думаешь, мы сядем с вами за один стол?
Взгляд Ярого стал жестче.
— Тот, кто убил твоего отца и мать, был безумцем. Он поддался Голоду, нарушил древние законы. За это его судил наш собственный род, и он был уничтожен. Но твой отец… Михаил был не просто охотником. Он тоже нарушал правила. Он искал то, что искать не следовало. Он играл с силами, которые не понимал. И сделал тебя, — он вперил взгляд в Данилу, — тем, кто ты есть.
«Кровь Зверя» в жилах Данилы взревела. Слова волкодлака, так похожие на то, что говорил Кассиил, стали детонатором. Холодная ярость затопила сознание, окрашивая мир в багровые тона.
— Ты лжешь.
— Я говорю правду, которую ты боишься услышать, — спокойно продолжил Ярый. — Ангелы называют тебя «Ключом». Демоны — «Оскверненным». Мы видим в тебе… возможность. Мост между мирами. Но ты слеп. Ты все еще ведешь свою маленькую войну, пока мир горит. Ты — оружие, которое не понимает, в чьих руках находится. Оружие, созданное твоим же отцом.
Это было последней каплей.
— Заткнись!
Данила сорвался с места. Движение было нечеловечески быстрым, размытым. Воздух треснул. Он не вытащил нож. Он ударил кулаком. Удар был такой силы, что старый причал затрещал. Ярый отлетел на несколько метров, но успел сгруппироваться и приземлиться на четыре точки, как зверь. Его тело начало меняться. Кожа пошла буграми, кости затрещали, меняя форму.
— Данила, нет! — крикнул Паша, но брат его уже не слышал.
Вокруг Данилы воздух замерцал. От его кожи пошел едва заметный пар с запахом озона и горячей крови. Глаза горели красным. Он снова бросился вперед, и на этот раз его атака была похожа на удар молнии. Он схватил начавшего трансформацию волкодлака за горло, поднял в воздух и с силой впечатал в доски причала. Дерево проломилось с оглушительным треском.
Ярый зарычал, пытаясь отбиться когтистой лапой, но хватка Данилы была железной.
— Ты… такой же… как мы! — прохрипел оборотень.
— Я не такой! — рев Данилы был ревом зверя. Он занес кулак для последнего, смертельного удара.
В этот момент Паша, преодолев оцепенение, рванулся к нему. Он не пытался его оттащить — это было бесполезно. Вместо этого он выхватил из-за пазухи небольшой оберег — сплетенные прутья рябины, окропленные святой водой, — и с силой прижал его к затылку брата.
Данилу ударило, как током. Его тело выгнулось дугой, хватка на горле Ярого ослабла. Он закричал — долго, протяжно, и в этом крике смешались боль, ярость и отчаяние. Волкодлак, воспользовавшись моментом, выскользнул из-под него и, хромая, бросился к лесу, растворившись в тенях.
Данила тяжело рухнул на колени, хватая ртом воздух. Красный туман медленно отступал из его глаз, оставляя после себя пульсирующую головную боль и пустоту. Он посмотрел на свои дрожащие руки. На сломанные доски причала. И на Пашу.
Младший брат стоял над ним, и в его глазах больше не было страха. Там было что-то хуже. Отчуждение. Он смотрел на Данилу так, будто видел его впервые. Будто перед ним было не родное лицо, а маска, за которой скрывалось чудовище.
— Я… — начал Данила, но голос его подвел.
— Не надо, — тихо сказал Паша. Он отступил на шаг. — Поехали отсюда.
Обратная дорога тонула в той же вязкой тишине, но теперь у нее был привкус горечи и страха. Лера за рулем бросала на братьев встревоженные взгляды в зеркало заднего вида, но молчала.
Паша снова смотрел в окно, но теперь его молчание было другим. Оно было решением. Стеной, которую он возводил между собой и тем, во что превращался его брат. А Данила сидел рядом с Лерой, смотрел на свои руки и впервые в жизни до ужаса четко осознавал: тьма, с которой он боролся, смотрела на него не извне. Она смотрела изнутри. И она улыбалась. Доверие Паши, бывшее его якорем, треснуло. И Данила чувствовал, как его уносит в мутный омут его собственной крови.
http://tl.rulate.ru/book/157321/9374073
Готово:
