Воздух в салоне «Руссо-Балта» был плотным и тяжелым, как непролитые слезы. Паша, все еще бледный после недавней порчи, кутался в старую отцовскую куртку, хотя печка работала исправно. Лера сидела на заднем сиденье, скрестив руки на груди, и молча смотрела в окно на проносящиеся мимо унылые пейзажи средней полосы. Ее рыжие волосы тускло отсвечивали в свете приборной панели. Данила вел машину, его костяшки пальцев побелели на ободе руля. Молчание было их общим врагом, но никто не решался нарушить его первым.
«Должок за моей должницей, — бросила наконец Лера, нарушив тягостную тишину. — Ведьма, которую я просила вас… убедить, задолжала мне услугу. Информацию о месте, которое фонит так, что у меня зубы сводит даже на расстоянии. Говорит, что-то старое и злое».
Паша повернулся к ней. «Что за место?»
«Бывший детский приют. В советское время его переделали в коррекционный интернат для трудных подростков. Закрыли в девяностых. Местные его называют "Сиротский барак". Говорят, там дети пропадали. Не сбегали, а именно растворялись. Их просто переставали видеть», — Лера говорила ровным, почти безразличным тоном, будто читала сводку погоды.
Данила бросил на нее взгляд в зеркало заднего вида. «И зачем нам туда? У нас своих проблем хватает».
«Затем, что это связано с вашим отцом, — отрезала ведьма. — Та ведьма была из старого ковена. Они присматривали за некоторыми "тонкими местами" по договору. Этот барак — одно из них. И в ее гримуаре я нашла пометку. Имя "Михаил" и ваш родовой знак рядом с описанием этого места. Он там был. И что-то запечатывал».
Сердце Паши екнуло. Дневник отца, лежавший у него на коленях, словно потеплел. Любое упоминание о прошлом Михаила было для него священным Граалем. «Мы должны ехать», — твердо сказал он.
Данила не ответил, лишь сильнее сжал руль. Его недоверие к Лере никуда не делось, но упоминание отца перевесило все сомнения. «Руссо-Балт», словно услышав их решение, тихонько уркнул мотором и чуть прибавил ходу.
«Сиротский барак» оказался длинным двухэтажным зданием из почерневшего кирпича, затерянным в глубине заросшего бурьяном поля. Разбитые окна, как пустые глазницы, смотрели на мир с невыразимой тоской. Воздух здесь был холодным и неподвижным, пахло сырой землей, тленом и застарелым горем.
«Фонит так, что в ушах звенит», — пробормотала Лера, доставая из своей сумки мешочек с солью и горсть сушеной полыни. — «Это место пропитано страданием. Оно само стало раной на теле реальности».
Паша открыл дневник отца на странице с зарисовкой похожего здания. Отец писал: «…эманации чистой скорби. Они не агрессивны, но крайне опасны. Питаются тем, что человек прячет глубже всего — раскаянием. Не виной, а именно тихим, сжирающим изнутри сожалением. Они — эхо неупокоенных детских душ, но не призраки в привычном понимании. Тени, которые ищут тепло чужой боли».
«Тени, питающиеся раскаянием», — вслух прочел Паша.
«Юнгианский кошмар наяву, — хмыкнула Лера. — Тень, ставшая самостоятельной сущностью. То, что мы в себе отвергаем, обретает собственную волю».
Данила проверил дробовик. «Значит, у них есть эмоциональная уязвимость. А материальная? Концептуальная?»
«Соль и серебро их вряд ли возьмут, — ответила Лера, очерчивая солью порог. — Они не совсем материальны. Концептуальная уязвимость, скорее всего, — свет. Не солнечный, а внутренний. Чистая совесть. Но у кого из нас она чистая?» — она смерила братьев тяжелым взглядом.
Внутри барак выглядел еще хуже. Облупившаяся краска на стенах, опрокинутые железные кровати, разбросанные по полу истлевшие игрушки. В длинном коридоре стояла мертвая тишина, но стоило им зайти в одну из спален, как периферийным зрением Данила уловил движение. Тень в углу метнулась, приняв на мгновение форму маленького детского силуэта, и тут же исчезла.
«Они здесь, — прошептал Паша. — Я их чувствую».
Внезапно в его голове зазвучал плачущий детский голос: «Мама не пришла… я плохо себя вел… я виноват…» Паша пошатнулся, схватившись за голову. Воспоминания о недавней порче, о своей беспомощности и страхе за брата нахлынули с новой силой.
«Паша!» — Данила подхватил брата. «Держись!»
«Они цепляются за его страх и чувство вины за то, что с ним случилось», — быстро сказала Лера. Она схватила Пашу за руку, и ее пальцы на мгновение засветились тусклым светом. — «Я поставлю временный блок, но он долго не продержится. Они ищут самую сильную эмоцию. И это не ты, Паша».
Ее взгляд был устремлен на Данилу. И в этот момент тени пришли за ним.
Коридор вокруг него исказился, стены поплыли, и он оказался не в заброшенном бараке, а на ночной лесной дороге, залитой дождем. Перед ним стояла перепуганная девушка, лет семнадцати, с огромными глазами, полными ужаса. Она выбежала на дорогу прямо перед их старой машиной, когда они с отцом гнали очередную тварь. Михаил тогда крикнул ему тормозить, но Данила, охваченный охотничьим азартом, на мгновение замешкался. Он помнил этот миг до мельчайших подробностей. Удар. Глухой, страшный звук. Тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по крыше.
«Ты не хотел… но ты не остановился…» — шептали детские голоса со всех сторон.
«Ты виноват…»
«Ее звали Аня… она просто хотела домой…»
Тени сгущались вокруг Данилы. Они не касались его физически, но он чувствовал, как они высасывают из него силы, питаясь его застарелой, похороненной под слоями ярости и цинизма виной. Он никогда не говорил об этом Паше. Для младшего брата он всегда был скалой, защитником, тем, кто не ошибается. Признать свою вину означало разрушить этот образ.
«Данила, что с тобой?!» — голос Паши доносился как будто издалека.
«Они вцепились в него, — констатировала Лера. — Нашли что-то большое и очень больное. Он долго не протянет. Они его просто сожрут».
Данила упал на одно колено. Дробовик выпал из ослабевших рук. Образ мертвой девушки стоял перед его глазами. Вина была ледяным обручем, сжимавшим его сердце. Он задыхался. Тени-сироты, тонкие, как дым, тянулись к нему, их прикосновения были холоднее могильного камня.
«Паша…» — выдавил он из себя, глядя на перепуганное лицо брата. — «Тогда… за год до гибели родителей… на охоте… я… я сбил девушку. Насмерть. Я был за рулем. Я… виноват в ее смерти».
Слова, которые он держал в себе годами, вырвались наружу, как гной из нарыва. И в тот момент, когда он произнес их, признав свою вину перед единственным человеком, чье мнение было ему важно, что-то изменилось.
Тени, окружавшие его, на мгновение замерли, лишившись источника пищи. Их концептуальная уязвимость была найдена: не чистая совесть, а искреннее раскаяние, признание своей тьмы. Но произошло и нечто иное. Освобожденная от гнета вины энергия нашла другой выход.
Проклятая кровь волкодлака, дремавшая в его жилах, взорвалась.
Данила закричал, но это был не крик боли. Это был рев, полный ярости и первобытной силы. Черные вены проступили у него на шее и руках, вздуваясь под кожей. Глаза вспыхнули янтарным, нечеловеческим огнем. «Кровь Зверя» проснулась. Он поднялся на ноги, и холод, источаемый тенями, сменился жаром, исходившим от него.
«Прочь», — прорычал он, и это было уже не совсем его голосом.
Он не ударил, не выстрелил. Он просто шагнул вперед, и волна темной, первобытной энергии сорвалась с него, ударив по теням. Тени-сироты зашипели, как вода на раскаленной сковороде, и в одно мгновение их просто не стало. Они не рассеялись, а были уничтожены, поглощены той самой тьмой, что теперь бушевала в Даниле.
Он стоял посреди коридора, тяжело дыша, окруженный едва видимой темной аурой. Потом свечение в глазах погасло, вены на шее опали, и он рухнул на пол без сознания.
Паша и Лера молча смотрели на него. Паша был в ужасе. Он видел силу брата, его регенерацию, но никогда — такое. Это была не человеческая сила. Это было нечто чужое, древнее и страшное.
Лера же, наоборот, выглядела задумчивой. Она подошла к лежащему Даниле и опустилась на корточки.
«Что… что это было?» — прошептал Паша, не в силах отвести взгляд от брата.
Лера посмотрела на него, и в ее глазах не было страха, лишь холодный расчет.
«Это была его сила», — сказала она. — «Паша, запомни. Тьма внутри твоего брата — это не проклятье. Это оружие».
http://tl.rulate.ru/book/157321/9324580
Готово:
