Готовый перевод Warhammer 40,000: My Girlfriend is the Emperor of Men / ВАРХАММЕР: Моя девушка — Император Человечества: Глава 230. Изломанная душа Владыки Железа

Глава 230. Изломанная душа Владыки Железа

Пертурабо всегда держался особняком, обдавая окружающих ледяным холодом отчуждения. Куда больше общества живых существ он предпочитал уединение в сумраке своих мастерских, где в компании бездушных механизмов лелеял грандиозные мечты о возведении идеальной, просвещенной цивилизации. Среди всех Примархов его гениальный технический ум не знал себе равных, превосходя в мастерстве даже таланты его Одиннадцатого брата, Гао Тая.

Пламя Великого Крестового Похода ничуть не растопило лед его нелюдимости. И хотя в самых потаенных уголках своей черствой души Владыка Железа отчаянно жаждал уподобиться Рогалу Дорну — возводить колоссальные шпили Императорского Дворца на Терре и создавать архитектурные шедевры во благо простых смертных, — Император безжалостно лишил его этой привилегии. Четвертый Легион, чья воля была выкована из адамантия, а стойкость не знала слова «отступление», Повелитель Человечества превратил в бездушную мясорубку, затыкая ими самые безнадежные и кровавые бреши на фронтах.

Годы складывались в десятилетия, а Пертурабо и его Железные Воины продолжали тянуть лямку самой изнурительной, неблагодарной работы. Они проливали реки крови в безымянных грязевых окопах, не вылезали из бесконечных кампаний, получая взамен лишь самые жестокие удары судьбы и жалкие крохи признания. Бесконечная, перемалывающая кости война всё глубже погружала их в пучину усталости, глухой ярости и черного отчаяния.

Когда грохот Великого Крестового Похода начал стихать, их былая целеустремленность окончательно выродилась в слепую упертость, а железная стойкость обернулась мертвенным равнодушием. Владыка Железа и его сыновья выжгли в себе любую надежду заслужить скупую похвалу отца. Забыв о своих светлых грезах о грядущей утопии, Пертурабо обратил свой взор к Императору, и во взоре этом плескалась чистая, ядовитая ненависть.

Но если Император и впрямь оказался никудышным отцом, взрастившим эти ядовитые семена, то вторым виновником трагедии был сам Пертурабо. Он упивался обидой на своего приемного отца с Олимпии, а затем и на Повелителя Человечества, виня их в том, что его непревзойденный инженерный гений эксплуатировался исключительно для конструирования орудий смерти. Однако суровая правда заключалась в том, что он сам раз за разом отказывался создавать что-либо, кроме машин для убийства, по-детски убедив себя, что его мирные проекты будут попросту проигнорированы.

Он кипел от благородного гнева, взирая на чудовищные потери своего Легиона, но, казалось, его мозг намертво атрофировался, будучи не в силах постичь иных тактических доктрин, кроме бездумных лобовых штурмов и подавляющего огневого вала. Лишь когда ему требовалась порция дешевого сочувствия или показного восхищения, Пертурабо натягивал на себя маску великомученика:

— Я вынужден приносить своих бедных сыновей в жертву на алтарь Империума... — скорбно вздыхал он на публику, ни ударив при этом и пальцем о палец, чтобы избавить верных воинов от бессмысленной агонии.

Он даже не пытался перенять изящную эффективность Седьмого Легиона — Имперских Кулаков, — чья доктрина заключалась в молниеносных, выверенных ударах по уязвимым точкам обороны противника (за что они, собственно, и получили свое имя, разя врага расчетливыми и сокрушительными хуками, словно опытный Боксёр на ринге).

Как однажды презрительно бросил Рогал Дорн, тактика Пертурабо сводилась к одному: он просто методично разбивал стены телами своих солдат. И действительно, в большинстве кампаний полководческий гений Пертурабо пробивал такое дно, что это граничило с абсурдом. Складывалось впечатление, что ему физически больно напрячь извилины и придумать хоть сколько-нибудь изящный маневр. Словно выгоревший, обозленный ремесленник, он механически выполнял опостылевшую работу, тупо заваливая проблему телами и ресурсами в надежде вымучить победу.

В часы досуга суровый примарх предавался неожиданной страсти — он боготворил Леонардо да Винчи, проводя долгие месяцы в руинах древней Терры в маниакальных поисках уцелевших чертежей гения прошлого. Его снедала болезненная жажда воздвигнуть нечто монументальное, оставить после себя бессмертное наследие. И именно это хроническое ущемление его амбиций вылилось в жгучую, непримиримую вражду с Рогалом Дорном.

Конфликт между Четвертым и Седьмым Примархами — это хрестоматийный пример братской зависти. Дорн был послушным золотым мальчиком, которого строгий отец то и дело ставил в пример, в то время как Пертурабо оставался угрюмым, вечно игнорируемым ребенком. Дорн стяжал славу величайшего архитектора Империума, в то время как Пертурабо, с его ранимой душой зодчего, в глазах галактики оставался лишь грубым прорабом бригады демонтажа.

Однажды Фулгрим, изящно изогнув бровь, поинтересовался у Дорна, способен ли тот возвести крепость, которую Пертурабо не смог бы взять. Прямолинейный Седьмой, ни на секунду не задумавшись, вбил гвоздь прямо в гордость стоявшего рядом брата:

— Да, смогу, — спокойно ответил Дорн. — Потому что я — Рогал Дорн.

Эта гниющая гордыня дала свои ядовитые всходы во время кампании против расы Хрудов. Четвертый Легион истекал кровью, терпя одно поражение за другим. Блестящий Кузнец Войны Дантиох, видя безнадежность ситуации, осмелился предложить отступление вместо самоубийственной обороны обреченных позиций.

— Сражаться до последнего! — непререкаемо рявкнул Пертурабо, запретив даже думать об отходе.

Войска Дантиоха были перемолоты в пыль — он потерял половину своих братьев, а сам, попав под воздействие темной магии Ксеносов, превратился в дряхлую развалину.

— Твоя плоть так же хрупка, как и твой дух, — с нескрываемым презрением процедил Пертурабо, когда Дантиох, опираясь на трость, предстал перед его очами.

Когда же Дантиох осмелился поставить под сомнение стратегические решения отца, его судьба была предрешена. Из самого уважаемого сына он в мгновение ока превратился в изгоя. Пертурабо приказал ему вечно гнить в гарнизоне на захолустной планетке вдали от основных сил Легиона. Однако ирония судьбы заключалась в том, что этот приговор подарил Дантиоху жизнь, о которой втайне мечтал каждый Железный Воин, включая самого Примарха: он наконец-то смог спокойно заниматься созиданием и строительством.

Несмотря на весь этот смердящий букет пороков, отрицать эффективность Пертурабо было невозможно. Он был безупречным, несокрушимым бульдозером Императора. Пусть его душа и корчилась от желчи, он с пугающей методичностью выполнял любую задачу отца.

Нельзя сказать, что он был абсолютно одинок. В его больной системе координат дружба должна была коваться в горниле жесточайших испытаний, подобно закалке стали, чтобы стать несокрушимой. Как ни странно, этот параноидальный отбор прошли двое: Одиннадцатый Примарх, Гао Тай, и Пятнадцатый, Магнус. Своей бескомпромиссностью Владыка Железа умудрился заслужить даже скупое уважение Льва Эль'Джонсона — такого же замкнутого параноика с заоблачными стандартами к окружающим.

И пусть Пертурабо ни разу в жизни не удостоил своих сыновей и каплей отцовского тепла, Железные Воины продолжали поклоняться ему. В их глазах он был безжалостным истребителем чудовищ, свергателем тиранов, суровым, но божественно могущественным владыкой. Они с радостью бросались грудью на амбразуры, умирая в агонии лишь ради того, чтобы соответствовать его нечеловеческим стандартам, лелея жалкую надежду когда-нибудь услышать похвалу отца.

А сам отец тем временем изливал яд каждому, кто имел неосторожность оказаться рядом. Он скулил о том, как братья его недооценивают, но при этом стабильно корчил кислую мину на любую попытку других Примархов проявить дружелюбие. Единственный, кто по-настоящему понимал его, брат, разделявший его страсть к изобретательству — Одиннадцатый, Гао Тай, — был безжалостно разорван на куски тем волчьим выродком, Руссом, с позволения Императора.

За всю историю Похода Пертурабо и его Легион не получили ни единой похвалы. Он стискивал зубы и терпел. Терпел до того самого дня, когда совместные силы Железных Воинов, Имперских Кулаков и Кровавых Ангелов ценой немыслимых потерь взломали неприступную оборону. И каков же был итог? Грудь Рогала Дорна украсила сияющая медаль, а Пертурабо не получил ничего.

Но истинным ножом в спину стала картина. Какой-то именитый художник решил увековечить эту победу на холсте. На полотне был изображен Апотекарий Железных Воинов, дарующий предсмертное утешение растерзанному брату, а за их спинами гордо реяло знамя Имперских Кулаков. Но больное воображение Пертурабо трактовало сюжет иначе: «Имперские Кулаки возвышаются как герои, пока Железные Воины ползают в грязной луже у их ног!»

В бешенстве Пертурабо выкупил проклятое полотно, растоптал его, сжег обрывки, а пепел брезгливо спустил в канализацию. Когда же Дорн отыскал художника, чтобы заказать копию шедевра, тот проявил чудеса инстинкта самосохранения и наотрез отказался, заявив, что не горит желанием повторить судьбу своей картины.

Многие историки склонны считать этот инцидент последней каплей, переполнившей чашу терпения примарха. Но, если быть точным, это была лишь предпоследняя капля.

Настоящий срыв произошел, когда до Пертурабо долетели вести: его родной мир, Олимпия, поднял антиимперский мятеж. И Пертурабо, подстрекаемый Капелланом Несущих Слово, которого заботливо подослал Лоргар, решил проблему старым, проверенным способом: убить всех до единого.

Четвертый Легион обрушился на собственную родину карающим молотом, вырезая население под корень. Тех воинов, чьи руки дрогнули при приказе убивать безоружных земляков, безжалостно пустили в расход. Когда бойня стихла, он встретился со своей приемной сестрой, Каллифоной.

— Это всё твоя вина! — в отчаянии выкрикнула она, глядя в холодные глаза брата. — Твой омерзительный характер, твоя глухота к чужим советам — вот что породило эту бойню!

Его раздутое эго было слишком уязвимым. Пертурабо так и не осознал, что он — закомплексованный, желчный нарцисс с синдромом принцессы, вечно упивающийся собственным воображаемым мученичеством. И когда сестра швырнула ему эту правду в лицо, он просто задушил её.

Да, потом он выдавил из себя пару скупых слезинок. Не более. Осознание того, что Император никогда не простит ему этот геноцид, накрыло его тяжелой плитой. И пока он стоял в растерянности, пытаясь понять, что делать дальше, по воксу неожиданно раздался голос:

— Не дрейфь, Четвертый брат, я прикрою тебя, — Воитель Хорус сочился ядовитым радушием. — Собирай легион. Мы идем на Терру, чтобы скинуть нашего так называемого отца с его трона!

Ересь Хоруса стала для Пертурабо грандиозным клапаном, через который наружу хлынула вся его желчь. Он уже давно ненавидел своих сияющих, непогрешимых братьев и втайне злорадствовал от одной мысли, что ему наконец-то выдался шанс сровнять с землей хваленый Дворец Рогала Дорна.

Но реальность, как всегда, обманула его ожидания. Его союзники по мятежу оказались еще тем паноптикумом.

Мортарион — безвольный идиот, ставший марионеткой собственного сына Тифуса.

Конрад Кёрз — абсолютно слетевший с катушек имперский психопат.

Фулгрим — конченая змеиная шлюха, помешанная на разврате и едва ли не пытавшаяся поиметь его в зад.

Альфарий — призрак, которого хрен пойми где носит.

Лоргар — поехавший фанатик-балабол, без умолку несущий бред.

Ангрон — просто кусок тупого влажного мяса для Гвоздей Мясника.

Магнус — книжный червь, погрязший в своих бесконечных причитаниях.

И сам Хорус — стремительно впадающий в старческий маразм пациент с Альцгеймером, который втайне до сих пор сох по отцу и Сангвинию.

Поэтому, когда труп Хоруса остыл, Пертурабо и его сыновья плюнули на всё и скрылись в спасительном мраке Ока Ужаса. Там Владыка Железа плевать хотел на посулы Темных Богов. Он предпочитал вести войну по своим правилам: обрушивая на жалких лоялистов чудовищные, лязгающие армады богохульных механизмов, перемалывая их в стальных челюстях своей вечной обиды.

http://tl.rulate.ru/book/155693/8941424