Под старым деревом у въезда в деревню атмосфера была гнетущей.
Линь Чжэндэ, дослушав обрывочные слова старосты, почувствовал, как ледяной холод пополз по позвоночнику, а кожа головы зазудела.
Он огляделся. На лице старого старосты застыл глубоко въевшийся в кости ужас и растерянность. Жители деревни были бледны, как земля, их взгляды метались, но в то же время в них скрывалось странное, ищущее одобрения желание.
Двое служивых, принесших весть, были словно под гипнозом, указывая на крестьян и постоянно повторяя, кого именно разрубили пополам, чья голова отлетела.
Все как один!
Невероятно!
Первоначальная уверенность Линь Чжэндэ в том, что «служивые солгали», пошатнулась.
Если бы служивые просто врали, почему крестьяне так реагировали?
Этот страх, въевшийся в кости, нельзя было подделать.
Чувство ужаса, немного утихшее из-за временной безопасности дочери, мгновенно вернулось, и стало ещё тяжелее.
Неужели эта беловолосая демоница… обладала столь странными методами?
Была ли она способна заставить всех в деревне одновременно пережить смерть и возрождение?
Такого никогда не слышали!
Он боялся думать дальше, чувствуя, что открытая дверь крестьянского двора теперь больше походила на бездонную пасть, готовую пожрать всякого.
— Нельзя!
Линь Чжэндэ резко дёрнул рукавом, на лбу выступили холодные капли пота.
— Синъяо внутри! Я не могу просто так вернуться!
Что, если эта демоница внезапно решит применить к дочери свои капризы?
Чем больше он думал, тем сильнее становился страх. Он немедленно отдал приказ.
— Ждите здесь! Я буду стоять у въезда в деревню!
Он не смел приближаться к двору, лишь с относительно «безопасного» расстояния пытался распутать этот клубок.
Ему нужно было узнать, что же на самом деле произошло в Льюшугоу!
— Староста! И вы, несколько человек…
Линь Чжэндэ изо всех сил старался сохранять спокойствие, обводя взглядом нескольких крестьян, казавшихся относительно спокойными.
— Расскажите мне всё от начала до конца, как всё было, не утаивая ни полуслова!
Старый староста был измотан, но раз уж уездный чиновник спрашивает, пришлось отвечать.
Он затрясся и начал рассказывать, как вчера Ван Течжу вернулся с диким кабаном, как он не хотел делиться мясом, и как крестьяне были недовольны.
Когда он дошёл до того, как посреди ночи Лайцзы и Эр Гоу прокрались, чтобы украсть мясо, и как трагически погибли, его голос наполнился ужасом.
— Вид… был слишком ужасен…
Один из крестьян, видевший трупы своими глазами, задрожал и добавил.
Вспоминая эту сцену, он невольно начал рвать.
Линь Чжэндэ почувствовал, как у него застыли конечности.
Чего добиваются эти крестьяне?
Неужели они хотят, чтобы он арестовал кого-то?
Эта беловолосая демоница, возможно, и есть убийца, возможно, она совсем рядом, но что с того?
Она обладала невероятной силой и была жестока!
Неужели он должен вести этих десяток служивых, чтобы её арестовать?
Чем это отличается от самоубийства?
— О, великий небожитель!
В этот момент два пронзительных плача нарушили мёртвую тишину.
Две пожилые пары, родители Лайцзы и Эр Гоу, поддерживая друг друга, вывалились из толпы.
С глухим стуком они упали на колени перед Линь Чжэндэ. Их лбы тяжело ударились о твёрдую землю, мгновенно выступила кровь!
— Просим господина восстановить справедливость! Верните нашим несчастным сыновьям покой!
— Мои сыновья украли мясо, это неправильно, но разве это стоит смерти!
— Просим господина строго наказать преступников и дать нашим сыновьям упокоиться с миром!
Старые слёзы текли по их щекам, каждое слово было пропитано болью, слушавшие не могли сдержать скорби.
Несколько уважаемых стариков из деревни также выступили вперёд, на их лицах были гнев и негодование.
— Уездный господин, будьте объективны! Воровство — это преступление, наказуемое по закону, либо поркой, либо публичным унижением, либо тюремным заключением! Они не должны были умирать, и к тому же такими жестокими способами! Разве это не пренебрежение человеческой жизнью? Просим господина восстановить справедливость!
— Да! Просим господина восстановить справедливость!
— Поймайте эту демоницу!
— Она не должна оставаться в деревне! Это слишком страшно!
Крестьяне, подстрекаемые словами стариков, начали вторить им.
Страх распространялся, как чума. На самом деле, они не так уж сильно сочувствовали Лайцзы и Эр Гоу, больше всего их пугала непостижимая и непреодолимая ужасающая сила Бай Ли!
Пока она будет в деревне, они не смогут обрести покоя!
Сейчас, воспользовавшись плачем родителей погибших, они хотели использовать силу властей, чтобы избавиться от этой злодейки!
Народный гнев нарастал, голоса сливались в шум, окружив Линь Чжэндэ.
Различные звуки жужжали в ушах, как бесчисленные мухи, вызывая у него головокружение и раздражение.
— Шум, шум! Что за шум?!
Накопившиеся страх, тревога и раздражение Линь Чжэндэ мгновенно вырвались наружу. Он резко топнул ногой, и властная аура вырвалась, он грозно крикнул, наконец-то временно утихомирив шум.
Он указал на родителей Лайцзы, лицо его было мрачнее тучи.
— Ваши сыновья посреди ночи проникли в чужой дом с целью кражи! Это тяжкое преступление! Я ещё не потребовал от вас ответа за плохое воспитание детей, а вы уже кричите о несправедливости?!
Он сделал передышку, его голос звучал с оттенком обиды и бессилия.
— Имеет ли кража право на смерть? Я решаю?! В их глазах, сметь красть их вещи — значит, заслуживать смерть! Что я могу сделать?!
Эти слова были подобны холодной воде, вылитой в кипящее масло!
Крестьяне сначала опешили, а затем взорвались!
— Что? Даже господин чиновник ничего не может сделать?
— Неужели так и оставим эту демоницу на свободе?
— Убийство должно быть наказано смертью! Это справедливо!
Кто-то из толпы громко прокричал.
— Наказание смертью?
Линь Чжэндэ рассмеялся от возмущения. Он презрительно взглянул в ту сторону, откуда донёсся голос, и его голос резко повысился, в нём звучал невыносимый гнев.
— Отправить меня арестовывать её? Требовать её смерти? Вы думаете, я слишком долго живу и хочу отправиться на смерть? Идите сами, если хотите!
Голос, скрывшийся в толпе, мгновенно затих.
Но недовольство крестьян не утихло.
Потеряв уважение и надежду на власти, страх превратился в ещё более яростное сопротивление.
— Если уездный господин не займётся этим, мы отправимся в город и пожалуемся на него префекту!
— Точно! Пожалуемся префекту! Не верю, что никто не сможет справиться с этой демоницей!
— Пойдёмте! Все вместе отправляемся в город!
Слова «префект» ударили Линь Чжэндэ в грудь, как тяжёлый молот!
Его лицо мгновенно стало мертвенно-бледным!
Сейчас неспокойное время!
Если префект узнает, что «беловолосая демоница» находится в уезде, последствия будут непредсказуемы!
Вероятно, будут приходить волна за волной люди… люди, чтобы отправиться на смерть!
Возможно, даже прибудет армия, тогда будет кровь и бойня, и уезд Линьшань, вероятно, будет разрушен!
Даже если удастся скрыть это, дело об убийстве трудно замять, и, возможно, придётся лишиться чиновничьей шапки.
Линь Чжэндэ почувствовал, как перед глазами темнеет, губы его задрожали, он не мог вымолвить ни слова. Его взгляд, ищущий помощи, бессознательно обратился к стоявшему рядом Чжоу Минъюаню.
Чжоу Минъюань до сих пор наблюдал холодно. Увидев, что момент настал, и уездный чиновник загнан в угол, он шагнул вперёд, легко кашлянул. Его голос был негромким, но отчётливо перекрыл шум крестьян.
— Тишина!
Когда все взгляды сфокусировались на нём, Чжоу Минъюань, поглаживая козлиную бородку, с видом знатока закона подошёл к ситуации и медленно заговорил, его голос звучал как металл.
— Вы только и знаете, что плакаться и жаловаться, но думали ли вы, стоит ли ваша «обида», о которой вы говорите, на юридической основе?
Его острый взгляд прошёлся по родителям Лайцзы и Эр Гоу, по тем старым сельским жителям, что были зачинщиками.
— Согласно законам нашей династии: «Ночью, без причины вторгшись в частный дом, можно убить без последствий!»
Гром!
Эти четыре слова — «бить до смерти без последствий» — словно удар молнии средь ясного неба, обрушились на родителей Лайцзы, Эр Гоу и всех крестьян!
Тело старого старосты затряслось, его лицо стало пепельно-серым.
Крестьяне тоже ощутили, словно им зажали горло, и моментально стало тихо!
Они привыкли к тому, что по ночам свободно ходят в гости к соседям, никогда не думали, что такое, казалось бы, незначительное «ночное вторжение в частный дом» может иметь такие суровые юридические последствия!
Хозяин дома мог убить и остаться безнаказанным!
Родители Лайцзы и Эр Гоу словно поражённые громом, рухнули на землю. В отчаянии они смотрели на господина Чжоу, их губы дрожали, но они больше не могли произнести ни слова «несправедливость».
Линь Чжэндэ, словно ухватившись за спасительную соломинку, мгновенно выпрямился!
В душе он был безмерно восхищён находчивостью Чжоу Минъюаня!
Он резко дёрнул рукавом, властность наполнила его голос. Громко, с неоспоримой решимостью он произнёс:
— Вы слышали?! Ночное вторжение в частный дом, даже если попытка кражи не удалась, это всё равно вторжение! Это большая оплошность! Хозяин дома имеет право убить в тот же миг, это соответствует законам страны! Это справедливо! Ваши сыновья сами виноваты, заслужили смерть! Никто другой не виноват! Тот, кто это сделал, не несёт никакой ответственности!
Он поставил точку, полностью завершив это чрезвычайно сложное дело об убийстве, которое могло стоить ему чиновничьей должности или даже жизни!
— Нет!
Старая мать Лайцзы издала пронзительный, нечеловеческий крик и окончательно потеряла сознание.
Отец Эр Гоу тоже залился слезами, бил себя в грудь, но больше не мог возражать.
Двое мужчин, поддерживаемые несколькими сочувствующими крестьянами, словно потеряв душу, побрели прочь из толпы, их спины сгорбились, наполненные отчаянием.
Старый староста смотрел им вслед, затем на крестьян с разными выражениями на лицах, которые в итоге замолчали. Он тяжело вздохнул, в его мутных старых глазах было полно жалости и безысходности.
— Эх… Грехи тяжкие… Все несчастные люди…
Волнение, способное свергнуть шляпу уездного судьи, под гнётом холодных юридических статей и страха высшего порядка, временно утихло.
Однако страх и обида, витавшие в воздухе, словно тяжелые свинцовые слитки, давили на сердце каждого.
Тем временем, во дворе дома Ван Течжу, атмосфера была совершенно иной.
За каменным столом стояли несколько простых деревенских блюд.
У клана Чжан не самые лучшие кулинарные способности, но еда была горячей и пахла домашним уютом.
Сяо Я, стоя на цыпочках, тянула свои маленькие ручки к ярко-красным фруктам в фруктовой вазе в центре стола.
— Сяо Я!
Чжан среагировала быстро, сняла её и укоризненно произнесла.
— Больше нельзя есть! Ты же уже съела одну недавно?
Сяо Я оказалась далеко от цели, которую держала мать, её губки выпятились так, что можно было повесить маслёнку.
Её большие глаза обиженно моргнули. Она указала в сторону главной комнаты и детским голосом оправдывалась.
— Но… но бабушка согласилась! Я спросила бабушку, бабушка сказала, что если хочешь есть, то ешь!
В её понимании, бабушка была самым главным человеком здесь, и если бабушка согласилась, то это точно можно.
К тому же, фрукты были очень вкусные!
Чжан была сбита с толку такой наивной, но упрямой логикой дочери.
Она действительно слышала, как Бай Ли сказала это.
Но разве можно верить таким вежливым словам?
Однако, видя обиженное лицо дочери, она не знала, как объяснить ей «меру» и «вежливость».
В итоге, эта простая фраза оказалась самой эффективной.
— Если съешь слишком много фруктов, то не сможешь поесть! Еда — драгоценность, нельзя её портить!
Упоминание о еде заставило Сяо Я вспомнить неприятное чувство голода в прошлом. Её обиженное и несговорчивое выражение лица сменилось колебанием.
Она с неохотой посмотрела на манящие красные фрукты, но в конце концов послушно убрала ручки и тихо пробормотала: — Тогда… тогда после еды…
Чжан облегченно вздохнула и поспешно приказала Да Я присмотреть за сестрой.
Она повернулась и вернулась в спальню, осторожно вынесла что-то, тщательно завёрнутое в чистую грубую ткань.
Вернувшись к каменному столу, она развернула тканевый сверток. Внутри лежала та самая пара посуды, которую Бай Ли использовала вчера вечером.
Её материал был гладким, как застывший жир, безупречно белым. Под лучами послеполуденного солнца он излучал сдержанный и благородный блеск, совершенно не вязавшийся с грубой обстановкой крестьянского дома.
Чжан не узнала, из какого материала она была сделана, но почувствовала, что она должна быть очень ценной.
Вчера вечером, когда она убиралась, она боялась, что она может быть небезопасна, если оставить её снаружи, и специально принесла её в комнату и спрятала.
Сейчас она тщательно промыла набор чистой водой ещё раз, затем с величайшим почтением, даже с благоговением, поставила его на главное место за каменным столом, туда, где сидела Бай Ли.
Линь Синъяо, стоявшая рядом, думала совсем не о еде.
Она изо всех сил пыталась придумать, как пригласить учительницу к трапезе!
Это был прекрасный шанс проявить подобострастие ученицы!
Войти напрямую?
Ни в коем случае! Это было бы величайшее неуважение!
Встать на колени у двери и доложить?
Да, это выглядело бы благочестиво и соответствовало бы этикету.
Итак… что же сказать?
«Учительница, еда готова, пожалуйста, к трапезе?»
Просто назвать её учительницей, не будет ли это слишком напористо?
Старшая ещё не дала согласия…
«Старшая, обед готов, не могли бы вы…»
Так, кажется, слишком отчуждённо и холодно…
Линь Синъяо нахмурила брови, неоднократно взвешивая формулировки, стараясь найти идеальный баланс между уважением и близостью.
Пока она колебалась, Чжан уже налила несколько мисок грубого риса, поставила их на стол и с некоторой неловкостью посмотрела на Линь Синъяо.
— Мисс Линь… Здесь простая еда, пожалуйста… пожалуйста, начинайте…
Гром!
Линь Синъяо почувствовала, как по спине пробежал холодок, она чуть не лишилась чувств!
Учительница ещё не вышла, а она, которая так стремилась стать ученицей, как смеет садиться и брать палочки раньше?!
Если бы учительница увидела это, разве это не подтвердило бы её репутацию беспринципной и невежественной?
Если бы она действительно осмелилась сесть и начать есть, она, вероятно, никогда бы не смогла стать ученицей!
— Сестра Чжан!
Линь Синъяо почти подпрыгнула, схватила руку Чжан, её голос прозвучал с невиданной серьёзностью и тревогой.
— Ты называешь учительницу матерью, это так?
Чжан была напугана её реакцией, растерянно кивнула: — Да… да…
— Вот именно!
Голос Линь Синъяо был решительным, её взгляд — пронзительным.
— Поскольку ты называешь учительницу матерью, мы ровесницы! Можно обращаться друг к другу как к сёстрам! Забудь обо всём, что касается «мисс»! Ни в коем случае нельзя этого больше упоминать! Это нарушает этику и порядок!
— Но… но вы дочь уездного чиновника…
Чжан ещё больше испугалась, чувствуя огромную разницу в статусе.
— То, что мой отец — уездный чиновник, правда!
Линь Синъяо прервала её, её голос звучал с неоспоримой убеждённостью.
— Но я, Линь Синъяо, здесь сейчас уважаю учительницу и следую человеческим отношениям! Раз мы ровесницы, то никакой лишней вежливости!
Она сильно похлопала Чжан по тыльной стороне руки, её взгляд был твёрдым.
— Сестра, подожди немного, я сейчас же пойду приглашать учительницу к трапезе!
Она глубоко вздохнула, словно собираясь на битву, поправила слегка растрёпанную одежду, на её лице мгновенно сменилось выражение величайшего уважения и благоговения. Она шагнула к открытой, тихой двери главной комнаты.
Однако, как только она подняла ногу.
— Бабушка! Кушать!
Чистый, радостный, детский голосочек прозвучал, как маленькая золотая иволга!
Сяо Я, словно проворный оленёнок, вырвалась из-под руки своей сестры Да Я, выставила свои короткие ножки, хихикая, без колебаний бросилась к главной комнате!
Протянутая рука Линь Синъяо застыла в воздухе. Благоговейное выражение, которое она так тщательно готовила, мгновенно застыло, в её глазах промелькнуло недоумение, беспомощность, и даже… чувство досады от того, что её опередили.
Она видела, как маленькая фигурка с чистейшей, незапятнанной улыбкой нырнула в ту область, куда даже она боялась ступить.
В главной комнате было немного темно.
Бай Ли, сидя в позе лотоса на простой глиняной лежанке, слегка прикрыла глаза. Её тело было окутано тонким, почти невидимым слоем дымки, она медленно дышала, восстанавливая огромное количество духовной силы, израсходованной на обращение жизни и смерти.
Маленькая фигурка принесла с собой порыв ветра, нарушив тишину комнаты.
— Бабушка!
Сяо Я, без колебаний, полагаясь на свой детский инстинкт, наилучшим образом улавливающий доброту, бросилась прямо на колени, где сидела Бай Ли, и, словно кошка, ластясь, нырнула в холодные, но мягкие объятия Бай Ли!
Дымка вокруг тела Бай Ли резко прервалась.
Она опустила взгляд на маленького человечка в своих объятиях, кончики пальцев бессознательно сжались, словно подавляя инстинкт уничтожить её щелчком пальца.
— Ой!
Сяо Я издала удовлетворенный возглас. Она крепко втянула носом воздух, подняла маленькое лицо, её большие, как роса, глаза сияли, глядя на почти ледяной, как снег, безразличный лик Бай Ли, и её лицо расцвело самой лучезарной, невинной улыбкой.
— Бабушка так вкусно пахнет!
Она сильно вдохнула холодный аромат, похожий на холодную сливу после снега, затем протянула свою маленькую плюшевую ручку и нежно потянула за белый рукав Бай Ли, её голос был мягким и звучал с естественной нежностью.
— Бабушка, кушать! Мама приготовила еду, она очень вкусная!
http://tl.rulate.ru/book/152246/10405565
Готово:
