Глава 2: Пролог (часть 2)
Недели.
Вот и все, что мне досталось.
Недели.
Они слились в одно размытое пятно, сотканное из плача других нежеланных детей и странных колыбельных нянечек, слишком уставших, чтобы о ком-то заботиться.
Стены приюта пахли сырым пергаментом и вареной капустой. На окнах вечно висели капли конденсата, даже когда их пытались осушить чарами.
Меня кормили. Меня одевали. Меня качали, когда в детском крыле становилось слишком шумно.
Это не было любовью, даже близко, но это было хоть что-то.
В те первые недели я почти убедил себя, что смогу на этом вырасти. Что этого — серого и убогого — может быть достаточно.
А потом пришли бумаги.
Настоятельница читала их у себя в кабинете, тесной комнатке с кривыми портретами, которые притворялись спящими, а сами подслушивали. Я помню, как воцарилась тишина, когда ее губы сжались в твердую линию.
Ей не понравилось то, что она прочла.
Настолько не понравилось, что она перечитала дважды, а потом и в третий раз, и ее пальцы подергивались, словно испытывая искушение сжечь пергамент.
Но правила есть правила, а приказы есть приказы.
Следующей ночью она задержалась у моей колыбели дольше обычного. Ее глаза, обычно острые, казалось, затуманились чем-то похожим на жалость. Она провела пальцем по моей щеке.
— Будь моя воля... — прошептала она.
Но ее воли не было.
Никогда не было.
На следующее утро меня собрали. Без фанфар, без слез. Просто завернули в свежую пеленку и уложили в корзину, будто я — белье, которое отправляют в прачечную.
Я смутно подумал, что нас могут везти в другой волшебный дом. Может, в приют поменьше. Может, куда-то поближе к Косому переулку, где в воздухе гудит магия и делает мир ярче.
Но стены, мимо которых меня несли, становились все тише. Менее волшебными. Лампы больше не парили в воздухе, а криво висели в железных кронштейнах. Двери не бормотали при прикосновении, а скрипели на старых петлях.
Сам воздух изменился, стал тяжелее, гуще, пока последняя ниточка магии, которой я дышал с рождения, не оборвалась.
И тогда я понял.
Это не перевод.
Это изгнание.
Меня лишили права по рождению, прежде чем у меня успели прорезаться зубы.
Корзина подпрыгнула, когда колеса экипажа наехали на неровные камни. Я закричал; нянечка ничего не сказала. Она даже не смотрела на меня.
Прошли часы. Дороги сменились с мощеных волшебных улочек на черный, как сажа, асфальт. Воздух пропитался едким запахом дыма и бензина, чужим и резким для моего носа.
Наконец, экипаж остановился.
Меня вынесли в мир, гудящий электричеством и механизмами вместо магии.
Вывеска над зданием выцвела, краска облупилась.
«Приют для детей имени Святого Кутберта».
Домом это место не ощущалось.
Внутри стены были пожелтевшими и потрескавшимися, воздух спертым, пахнущим пылью и дезинфекцией. Настоятельница здесь носила не мантию, а жесткое серое платье, которое, казалось, накрахмалили до состояния полного послушания.
Она заглянула в мою корзину с теплотой человека, осматривающего испорченное мясо.
— Без имени? — спросила она.
Нянечка, которая меня привезла, быстро, почти стыдливо, покачала головой.
— Без имени.
— Так я и думала, — пробормотала маггловская женщина. — Будем пока звать его Мальчик. Пока что-нибудь не прилипнет.
Мальчик.
Вот и все. Даже не номер.
Просто Мальчик.
Передача прошла быстро. Но это был еще не конец. Прежде чем настоятельница повернулась, чтобы забрать меня, нянечка достала палочку, едва заметно направила ее вперед и беззвучно произнесла:
«Обливиэйт».
Нянечка ушла, не оглянувшись, и дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, прозвучавшим как окончательный вердикт.
И тут произошло нечто странное. Заклинание, несомненно, сработало, но своей цели почти не достигло. В этом теле обитало две души. Одна, душа новорожденного, обладала слабой ментальной защитой, но вторая... вторая сопротивлялась небрежно брошенному заклятию. В итоге все воспоминания о нашем коротком существовании остались нетронутыми, лишь слегка подернулись дымкой на некоторое время.
Я больше не был частью их мира.
Следующие недели тянулись мучительно.
Приют Святого Кутберта не был ласковым. Кроватки стояли вплотную, одеяла были колючими, бутылочки — едва теплыми, чтобы не обжечься. Другие младенцы плакали, их крики сливались в ночной хор. Никакие чары здесь их не убаюкивали. Никакие волшебные мобили не танцевали над нашими головами. Только облупившаяся краска и тени.
Воспитательницы сменяли друг друга, их лица сливались в одно: жесткие руки, уставшие глаза, голоса, отточенные рутиной. Они кормили нас, потому что это была их обязанность. Они мыли нас, потому что это была их работа. Но не было ни мягкости, ни пауз, ни улыбки, что длилась бы дольше мгновения.
Я был телом среди тел, мои темные волосы выделялись на фоне светлых и русых головок остальных. Даже будучи новорожденным, я чувствовал, что взгляды задерживаются на мне дольше. Подозрение. Неприязнь. Возможно, они видели в моем лице то же, что и Лили: тень человека, которого они бы презирали, если бы знали его.
Однажды я услышал, как двое мальчишек постарше шепчутся у кроваток. Им было не больше шести, но их слова резали.
— Уродец мелкий, да?
— Смотри, он уже хмурится.
— Спорим, его никто никогда не заберет.
Их смех был тонким и острым, как бьющееся стекло.
Я не мог говорить, но их слова запали глубоко. Благодаря воспоминаниям из прошлой жизни я понимал язык и все, что происходило вокруг.
Это было в том, как воспитательницы вздыхали, подходя к моей кроватке; в том, как плач других детей успокаивали быстрее моего; в том, как даже тени, казалось, стремились поглотить меня.
Время шло странно. Дни и ночи были циклом голода, холода, шума и мучительного отсутствия тепла.
Но имея столько времени и нетронутые воспоминания, я мог отдыхать и думать.
Думать о своем будущем, о своих планах, о мести. О том, как исправить все ошибки, о которых мир еще не успел узнать.
Но для начала нужно было дать себе подходящее имя.
Имя, которым бы гордился мой отец Северус!
Несколько недель я ломал над этим голову, так же как и над тем, как вообще мое существование стало возможным. В итоге я пришел к выводу, что Лили, должно быть, из жалости переспала с Северусом хотя бы раз, прежде чем вернуться к мужу и сделать то же самое. Результат — бипатернальные близнецы, или, что еще запутаннее, гетеропатернальная суперфекундация. Да, мы будем близнецами, но с точки зрения генетики — скорее сводными братьями, которым просто посчастливилось родиться в один день.
Что до имени, я наконец определился с ним как раз тогда, когда в октябре 1980-го начал падать первый снег.
Имя, которое однажды узнают и в волшебном, и в маггловском мирах!
Кассиус Атреус Снейп.
http://tl.rulate.ru/book/150721/8724109
Готово:
