— ...Это неверный путь. В конце концов, ты остановишься здесь, — произнёс Перевозчик.
Как обычно.
Энкрид смотрел на него, погружённый в водоворот мыслей.
Кожа Перевозчика была серой, потрескавшейся, глаза лишены зрачков, а рот был подобен бездонной пропасти тьмы.
Каждый раз, когда он говорил, казалось, что из его рта сочились тени, шепча отчаяние, призывая сдаться, моля о поражении.
Это раздражало, словно детский каприз.
Даже четырехлетний ребёнок не стал бы так скулить.
— Такие непочтительные мысли, — заметил Перевозчик, столь же проницательный, как и Рем.
Энкрид оставался прежним, будь то во сне или наяву.
— Нет, неправда, — резко ответил он, уверенно всё отрицая.
— ...Ирония – оказаться здесь, перед стеной, которую ты построил сам.
Снова за своё, ноет.
— И снова непочтительность, — упрекнул Перевозчик.
— Неправда.
Разве от того, что это сон, меняется суть вещей? Нет.
Мастерство Энкрида притворяться простаком сияло даже здесь.
Перевозчик чуть было не потерял самообладание, но подавил это, его глубокая дисциплина, отточенная бесчисленными годами, оставалась твёрдой.
— Будь осторожен.
— Да.
Немедленная покорность Энкрида раздражала ещё сильнее.
Перевозчик тосковал по своему старому телу, желая вернуть те дни, когда у него были физические руки и ноги — инструменты, чтобы воздействовать на подобное нахальство.
— Что ты чувствуешь, столкнувшись с непреодолимой стеной? Да ещё и той, что построил сам.
Энкрид в ответ наклонил голову. «Прошел всего один день; не слишком ли рано размышлять о чувствах?» – пронеслось у него в голове.
— Непочтительность!
— Да.
— Осторожность!
— Да.
— Прекрати вообще отвечать!
— ... — приоткрыв, закрыл рот Энкрид.
— Уходи.
— ...
— Проваливай.
— ...
Энкрид приложил указательный и большой палец к губам, изображая, будто зашивает их, и торжественно кивнул.
Так он выказывал уважение к пожеланиям Перевозчика.
Когда он отступал из сна, бурная река и маленький паром исчезли.
Фиолетовое свечение фонаря на борту мерцало, пока рука Перевозчика дрожала.
— Неужели моё сердце настолько потрясено? — отстранённо пробормотал Перевозчик, глядя на то место, где только что стоял Энкрид.
Он знал, что это неизбежно.
Когда-нибудь это закончится.
Никто не сможет выдержать бесконечное повторение этого дня.
Даже Энкрид в конце концов сломается, и его путь завершится на этой реке.
И всё же Перевозчик находил это увлекательным – даже восхитительным.
Хоть многие из дней уже были ему известны, некоторые бросали вызов даже его провидению.
Новые дни рождались не за счёт изменения уже известных, а за счёт создания тех, которых никогда не существовало.
Это был один из таких моментов.
Бесчисленные годы Перевозчик следил за своим паромом.
Оглядываясь назад, он понимал, что такого случая не было никогда.
Поэтому это было увлекательно.
Поэтому это возродило забытый азарт.
Несмотря на раздражение, которое вызывал Энкрид, Перевозчик не мог отрицать определённого сочувствия.
И это тоже было любопытно – расхождение намерений, которое он не чувствовал с тех пор, как стал Перевозчиком.
Часть его сочувствовала Энкриду, другая презирала его, третья стремилась помешать ему, и всё же ещё одна, хоть и слабая, задавалась вопросом, что произойдет, если человек действительно сбежит от бесконечного повторения.
Это был бессмысленный вопрос.
Что бы ни случилось, конец уже был предопределён.
Опыт научил Перевозчика этому.
И всё же, что, если по какому-то «чуду»…
«Если он бросит вызов всей причинности и двинется вперёд. Может ли такое быть возможным, движимым исключительно человеческой Волей? И если это так, то что тогда?»
***
«Провал». Энкрид принял свою неудачу, не задаваясь вопросом о причине. В любом случае, он не ожидал успеха с первой попытки. Вместо этого он стремился ослабить напряжение, невольно скопившееся внутри него.
Для ежедневного открытия своей Воли он выбрал сумерки – своё любимое время суток.
Это был его метод расслабления.
Глубоко вдохнув, он выдохнул и продолжил обдумывать свои прежние мысли.
Встав, он размялся с помощью «Техники Изоляции», жадно поел, справил нужду, отдохнул и стал ждать заката – изо дня в день.
Жизнь Рыцаря была изучением подобных вопросов.
«Как убить тысячу человек». Возможно ли это?
Он размышлял об уникальных методах, которые Рыцари использовали для достижения таких подвигов.
Как обычно, он хорошо поел, набив желудок огромным количеством пищи. Подготовка была ключевым моментом, а приём пищи при любой возможности — укоренившейся привычкой.
— У тебя что-то расстроило желудок? — праздно подколол Рем в столовой.
— Сытая сила — часть тренировки, — прокомментировал Аудин, но Энкрид не обратил на него внимания.
— Почему бы тогда не провести спарринг? — предложил Рагна на выходе.
Неужели он выглядел сегодня настолько напряжённым?
Возможно.
После повторения этого странного нового дня Энкрид решил расслабиться.
Инстинктивно его мышцы напряглись, а нервы обострились.
Признав это, он сопротивлялся мимолётному беспокойству, которое появилось ранее.
Спарринг был бы простым способом успокоить разум, но вместо этого он отмахнулся от всего.
— Завтра, — сказал он, отложив их поединок на день, который, возможно, никогда не наступит.
— Ты поранился? — спросила Луа с явным беспокойством.
— Я в порядке, — ответил Энкрид с улыбкой, продолжая свой привычный распорядок.
В разгар этого он возобновил своё прежнее размышление: искусство убийства тысячи человек.
Он рассуждал, что у каждого Рыцаря были свои необычайные средства.
Взять, к примеру, Оару.
Она бы орудовала цельным, «Плавным» клинком, рассекая одного, затем двух, затем троих и так далее без остановки.
Её клинок остановился бы только тогда, когда вмешалась бы непредвиденная сила.
А Рагна?
Его скорость, возможно, отставала бы от Оары, но против плотно сомкнутого строя ситуация менялась.
Энкрид представил, как Рагна прорубается сквозь «стену щитов» — роковую ошибку для любого врага.
Если клинок Оары был неумолим, но мог на мгновение дрогнуть перед стеной, то меч Рагны бы её сокрушил.
Что было лучше?
Это не имело значения.
Исход решался в битве, ибо смерть от стали беспристрастна ко всем.
Как бы справились с тысячей врагов остальные?
Рем, с её прыжками и дикими взмахами топором, вероятно, закончила бы быстрее всех.
А Джаксен? Энкриду было сложно представить, как он рубит тысячу. Если бы его спросили, Джаксен мог бы ответить:
«Должен ли я убить все тысячу? Разве не достаточно будет нацелиться на командира?»
Таков был бы его прагматичный взгляд, ставящий под сомнение необходимость задачи.
Это казалось неизбежным.
Когда он додумался до этого, с его губ сорвался слабый смешок.
— Ты придумал что-то забавное? Можешь поделиться, если хочешь, — раздался голос Эстер.
Энкрид приоткрыл глаза и посмотрел на черноволосую, голубоглазую ведьму.
Прозвище «Чёрная Ведьма» подходило ей идеально.
Её черные волосы, блестящая кожа, большие глаза, острый нос и алые губы — её внешность поражала любого.
А проблеск декольте, выглядывающий из-под её мантии, мог легко поработить Волю большинства мужчин.
— Ничего особенного, — ответил он, снова закрывая глаза.
Эстер не стала настаивать и села на пол.
Наблюдая за ней, Энкрид вернулся к своим размышлениям.
Рыцари Аспена были ему незнакомы, поэтому представить их возможности было сложно.
«Король Наёмников?» Он бы не стал сражаться с тысячей человек в одиночку.
«А Аудин? Может ли Аудин справиться с тысячей человек? Казалось бы, возможно».
«Но что, если он окажется в ситуации, где ему придётся блокировать мечи, кулаки или оружие Рыцарей?»
С другой стороны, с точки зрения солдата, столкнувшегося с Рыцарем...
Чистой удачи не хватит, чтобы блокировать меч Рыцаря.
Даже если бы богиня удачи осыпала поцелуями, выживание было бы единственной наградой.
«Вот в чём дело».
Рыцари, убившие тысячу врагов, были редки, но говорили, что Рыцари способны на такие подвиги.
Их называли бедствиями.
Но что делало их такими?
Это была Воля.
Неосязаемая сила, называемая Волей, была источником, позволяющим превзойти ограничения.
Солнце начало садиться.
Это был день, похожий на вчерашний, но с едва заметными отличиями.
Странноглазый подходил к нему раньше, а Тереза напевала мелодию.
Хотя сегодня это было всего лишь напевание, оно было приятным.
Аудин постукивал правым указательным пальцем по тыльной стороне его левой руки, отбивая ритм.
Чувство ритма Аудина намекало, что он, вероятно, освоил как минимум один музыкальный инструмент.
— Основа боевых искусств — это работа ног. Ритм движет ступни. Никогда не забывай об этом, Брат, — эти слова однажды сказал ему Аудин.
Энкрид начал отбивать ритм, словно напевая, двигая свою Волю.
Бум-бум, бум-бум, бум-бум.
Извлекая свою Волю, словно отбивая барабанный бой, он всаживал её в свои шаги.
Он практиковался извлекать и контролировать Волю по мере необходимости, но теперь ему нужно было внедрить её и забыть о ней.
Забыть, но при этом сохранить Волю — вот в чём заключалась задача.
«Можно ли забыть о ней, но при этом поддерживать?»
Да, это было возможно.
Он научился чему-то подобному у Джаксена: искусству держать свои чувства открытыми на подсознательном уровне.
«Как только ты освоишь сенсорные искусства, твои уши откроются. Ты можешь видеть и слышать всё, но значит ли это, что ты заметишь всё? Если попытаешься обработать каждую деталь, сойдёшь с ума. Выбор только необходимого — это главное».
«Интуиция».
Вот почему требовалось нечто, выходящее за рамки пяти чувств — «шестое чувство».
Вместо того чтобы сознательно обрабатывать всю поступающую информацию, её фильтровали с помощью инстинкта.
Впечатав ощущение опасности в сами кости, можно было поддерживать сенсорные искусства бессознательно.
«Переживи сотню встреч со смертью, и ты едва сделаешь свои первые шаги», — сказал Джаксен, словно это было невозможно, но это было самое простое условие, которое Энкрид когда-либо слышал.
Это было гораздо более привлекательно, чем «просто продолжай пытаться», как, возможно, выразился бы Рагна.
Этот сумасшедший ублюдок, вероятно, просто сказал бы: «Ты разберёшься по ходу дела».
Энкрид поймал себя на том, что ругает Рагну про себя — вот уж сумасшедший наставник.
Несмотря на это, Энкрид пережил бесчисленное количество встреч со смертью. На самом деле, он умирал много раз.
Впечатать интуицию ощущения опасности в своё подсознание было нетрудно.
Повторяя этот день снова и снова, он делал это естественно.
Ещё раз Энкрид приступил к процессу извлечения, забвения и впечатывания Воли в своё подсознание.
Вскоре Воля, наполнявшая его тело, начала буйствовать.
Собранная неосязаемая сила образовала поток и ударила по его сердцу.
Ему казалось, что кровь течёт в несколько раз быстрее обычного.
На самом деле, ничего подобного не происходило — это было исключительно движение Воли.
Хруст!
Его сердце снова разорвалось.
На следующий день его лёгкие разлетелись вдребезги.
После этого части его внутренних органов сгорели.
Он мог использовать Волю ненадолго и отпускать её, но почему он не мог поддерживать её постоянно?
Он пока не знал.
Он будет разбираться шаг за шагом.
Энкрид продолжал свои повторения.
— Глупо, — иногда появлялся и комментировал Перевозчик, но Энкрид просто изображал, будто зашивает себе губы.
Примерно через пятьдесят повторений этого дня он изменил свой подход.
Вместо того чтобы направлять Волю по всему телу, он сосредоточил её исключительно в своей ступне и попытался поддерживать её там.
Это было нелегко.
Воля продолжала буйствовать и рассеиваться по его телу.
«Можно ли это решить через восприятие?»
То, что было прямым путём для Рагны, для Энкрида было похоже на расчистку каждого камешка на дороге, пока он полз.
Нет, ходить вообще не было возможности.
«А это имеет значение?»
Энкрид полз вместо того, чтобы идти.
Разве он не делал так раньше?
Было ли трудно регрессировать после того, как он недавно почувствовал прогресс?
«На самом деле, нет».
Каждый путь, пройденный Энкридом до сих пор, был испытанием. Преодолевать испытания было несложно — это было просто вопросом упорства.
Он осматривал путь шаг за шагом, при необходимости возвращаясь назад. Этого было достаточно.
Он видел путь вперёд.
Корректировать и повторять было его коньком.
Будь то активация Воли, контроль дыхания, поддержание ментального состояния, оттачивание осанки или развитие неосязаемого чувства, необходимого для регуляции Воли — он справлялся со всем этим скрупулёзно.
Для него единственными требованиями были настойчивость, решимость и самодисциплина.
Он учитывал каждую ошибку, возвращался назад и начинал снова. Повторение требовало терпения.
Его непоколебимая решимость не давала ему пасть духом, несмотря на многократные неудачи.
А чтобы выдержать агонию Воли, разрывающую его тело на части, требовалась необычайная «сила духа».
Многократно сталкиваясь со смертью, он испытал ощущение, когда его мышцы, нервы, органы и даже кончики пальцев рук и ног разрывались в клочья.
По правде говоря, ничего из этого не было для него особенно сложным.
Энкрид мог сделать всё это.
Он был в порядке.
Ему нужна была лишь непоколебимая мечта.
И она у него уже была.
Когда-то разбитая на истрёпанные фрагменты, эта мечта была сшита заново, чтобы привести его сюда.
Впервые Воля, исходящая из его ступней, обрела кратковременную стабильность.
«Начиная с правой ноги».
В тот момент, когда радость вызвала улыбку на его лице, Воля снова взбесилась.
Но, возможно, благодаря его краткому успеху, процесс разрывания его тела на части немного замедлился.
— Отойди в сторону, Брат.
По этой причине, даже умирая, Энкрид увидел нечто экстраординарное сквозь едва открытые глаза.
Всё тело Аудина начало излучать свет. Это была не метафора — за его спиной образовался ореол.
Свет рассеялся на видимые частицы. Это была «божественность».
Излучая этот свет, Аудин обильно истекал кровью из глаз, носа, рта и ушей.
Как бы то ни было, казалось, Аудин был готов рискнуть жизнью.
Его тело, возможно, было достаточно крепким, чтобы выжить, но явно работало на пределе.
Когда собравшийся свет приблизился, Энкрид инстинктивно отодвинулся в сторону.
Он понял, что использование этого света — этой «божественности» — либо убьёт, либо тяжело ранит Аудина.
Сразу после уклонения Энкрид умер. У него не осталось сил, чтобы произнести хоть слово — он просто скончался.
Прямо перед тем, как его глаза закрылись, он увидел, как свет коснулся его тела, но «чуда» не произошло.
«Божественность» была чудодейственной, но не могла вернуть мёртвых к жизни.
Только прямо перед смертью...
— Вставай, Брат, — донёсся до него голос Аудина.
Он говорил, в то время как кровь лилась из его глаз и носа.
Когда этот день закончился и начался другой, Энкрид сразу же понял это, как только открыл глаза.
— Ты сумасшедший ублюдок, — бросил Энкрид, поднимаясь и глядя на Аудина.
— Тебе приснилось что-то хорошее, Брат? — ответил Аудин со своей обычной улыбкой.
Энкрид посмотрел на него мгновение, затем покачал головой и встал.
Пришло время начать ещё один новый день.
Преуспев с правой ногой, он, казалось, ухватил суть.
Отпускать вчерашний день и принимать сегодняшний заново — это уже стало для него второй натурой.
Разве ползти, идти и бежать навстречу завтрашнему дню не было единственным, в чём он преуспел?
http://tl.rulate.ru/book/150358/8944277
Готово:
