Время безмолвно утекало. Стоило Ди Синю вернуться в Чаогэ, как перед его мысленным взором вновь и вновь начал всплывать образ императрицы, искаженный ядовитой ревностью. Он отчетливо помнил, какой она была прежде: кроткая, тихая, исполненная благородства. Каждое ее движение дышало изяществом, голос был подобен ласковому весеннему ветру, а делами во внутреннем дворце она заправляла уверенно и мудро, выказывая редкое великодушие. Но теперь императрицу будто подменили. Она все чаще давала волю зависти, ее взгляд обжигал обидой, в речах слышалась едкая колкость, а поступки стали своенравными. Эти перемены терзали Ди Синя сомнениями. Он гадал, что же заставило ее так измениться? Быть может, он сам вел себя неверно, или же в тайных покоях дворца зреет нечто, незримо влияющее на ее душу? Ди Синь бродил по дворцовому саду, пытаясь отыскать ответы в обрывках воспоминаний, но мысли путались, словно он забрел в густой туман, из которого не было выхода.
Глядя на то, как императрица с каждым днем становится всё более ревнивой, Ди Синь ощущал лишь бессилие и тревогу. Он понимал: если позволить этому продолжаться, во дворце не миновать беды, что может пошатнуть сами устои государства. На этот раз ему удалось ее переубедить, но если бы он потерпел неудачу, всё могло бы закончиться трагедией.
Сидя неподвижно на троне, украшенном резными драконами и фениксами, великий ван невольно вновь обратился мыслями к императрице Цзян. В последнее время ее поведение разительно отличалось от прежнего. В глазах Ди Синя ее поступки порой нарушали дворцовый этикет, а порой и вовсе казались попыткой ограничить его власть. Всё это постепенно взрастило в его сердце намерение лишить ее титула.
Однако каждый раз, когда эта мысль крепла, в глубине души Ди Синя вспыхивала мучительная борьба. Перед взором вставали невинные лица двоих детей – Инь Цзяо и Инь Хуна. Это была его кровь, плоть от плоти императрицы Цзян, надежда и опора Дашан. Инь Цзяо рос добрым, но решительным, проявлял недюжинный талант в воинских искусствах и уже в юном возрасте начал заявлять о себе. Инь Хун же отличался выдающимся умом: он обладал феноменальной памятью на классические каноны и нередко высказывал дельные мысли во время обсуждения государственных дел.
Вспоминая об этих сыновьях, на которых возлагались столь большие надежды, Ди Синь невольно улыбнулся с мимолетным чувством гордости. Но в следующее мгновение улыбку стерла тень печали, и он тяжело вздохнул:
— Эх, трудно выбрать, когда на кону такие интересы. — Лишение императрицы титула затронет и двор, и всё государство; одно неверное движение – и рухнет всё здание. Но перемены в императрице Цзян заставляли его искать решение. Ди Синь чувствовал себя пойманным в невидимую сеть, из которой, как ни бейся, не найти идеального плана.
В тот момент, когда великий ван окончательно увяз в этих тягостных раздумьях и мерился шагами по залу, не находя выхода, в покои грациозно вошли Су Хунъэр и две ее спутницы. Ди Синь вскинул глаза – он словно нашел тех, кому мог излить душу, и тут же без утайки выложил им свое намерение сместить императрицу Цзян. Услышав это, три красавицы вздрогнули от ужаса. На них словно обрушилась невидимая тяжесть, подобная горе Тайшань, от которой перехватило дыхание.
Су Хунъэр сделала легкий шаг вперед, изящно поклонилась и первой заговорила нежным, певучим голосом:
— Великий ван, дело это чрезвычайной важности, прошу вас, успокойтесь и всё хорошенько обдумайте. Взгляните на императрицу Цзян: с тех пор как она вошла во дворец, она долгие годы была вашей спутницей. Ее преданность и любовь к вам глубоки, как море, и это видят все. Вспомните, как она, будучи хрупкой женщиной, перенесла тяготы бремени, чтобы подарить вам двоих прекрасных принцев. Это великая заслуга в продолжении рода великого вана, неоценимый вклад и для страны, и для семьи, который нельзя просто так сбрасывать со счетов.
Су Хунъэр грациозно поправила прядь волос у виска и, глядя на него с нежностью, продолжила:
— К тому же, этот внутренний дворец – целый мир, в котором тысячи мелких забот и бесконечная суета. Императрица Цзян годами трудилась не покладая рук, лично вникая в каждую мелочь. Будь то установление дворцовых правил или управление слугами – всё у нее было в идеальном порядке. Именно благодаря ее незримому труду и поддержке у вас, великий ван, всегда было это тихое и мирное пристанище, позволявшее вам, не отвлекаясь, целиком отдаваться делам государственным. Если ее не станет, во дворце воцарится хаос, который в итоге лишит вас покоя и помешает управлять Поднебесной.
Цзютоу Чжицзи поспешно выступила вперед, поклонилась, изгибая стан, и подхватила:
— Истинная правда, великий ван. Тут нужно быть предельно осторожным. Если вы поддадитесь порыву и в самом деле лишите императрицу титула, последствия будут непредсказуемыми. Оставим прочее, но подумайте о ее сыновьях, принцах. Они еще так юны, им всё еще нужны материнская забота и защита.
Цзютоу Чжицзи слегка нахмурилась, и в ее глазах отразилась тревога:
— Дворцовая жизнь всегда полна интриг и скрытых опасностей. Без покровительства матери маленькие принцы станут подобны росткам, лишившимся тени могучего дерева. Как им выжить в этом сложном мире в одиночку? Ведь они – ваша кровь, ваши родные дети. Неужели ваше сердце не дрогнет, видя, как они, столкнувшись с таким потрясением, окажутся в столь отчаянном положении, терпя обиды и холодное пренебрежение окружающих? Великий ван, прошу вас, подумайте о принцах.
Пипацзин, покачивая тонкой талией, подошла ближе и с серьезным видом добавила:
— Ваше Величество, влияние этого поступка куда шире, чем кажется на первый взгляд. За этим решением стоят огромные интересы. Прошу вас, не забывайте о происхождении императрицы Цзян. Ее отец – не кто иной, как Цзян Хуаньчу, восточный хоу, чье грозное имя гремит по всему Дунлу.
Пипацзин слегка подняла глаза, в которых читалось опасение, и продолжала излагать:
— Под началом восточного хоу стоят миллионы воинов, чьи ряды тянутся до самого горизонта, а мощь их войска подобна сокрушительному валу. К тому же, у него под рукой бесчисленное множество доблестных полководцев, закаленных в боях и покрывших себя славой. А старший сын Цзян Хуаньчу, Цзян Вэньхуань, наделен божественной силой и невероятной отвагой. В армии ему нет равных, он один стоит десяти тысяч воинов, и от одного его имени враги трепещут.
Пипацзин слегка прикусила губу и с мольбой посмотрела на великого вана:
— Если вы опрометчиво лишите императрицу Цзян титула, восточный хоу этого так не оставит. Тогда ситуацию будет уже не удержать, может подняться такая буря, что пошатнет спокойствие всей нашей династии. Поэтому, Ваше Величество, вы просто не можете не учитывать эти связи. Молим вас, подумайте еще раз, прежде чем действовать.
Ди Синь нахмурился, и на его лице отразилось раскаяние. Тяжело вздохнув, он произнес:
— Да, это была моя ошибка. Я и впрямь позволил минутному гневу ослепить себя и подумал, что всё это слишком просто. Дела дворцовые всегда запутаны, тронешь одну нить – содрогнется всё. Как же я мог принять столь поспешное решение?
Ди Синь поднял взор и с благодарностью посмотрел на Су Хунъэр, Цзютоу Чжицзи и Пипацзин:
— К счастью, вы, мои любимые наложницы, вовремя остановили меня и так настойчиво растолковали все опасности. Это отрезвило меня и заставило увидеть скрытые риски. Если бы не вы, я бы, потакая своему упрямству, натворил бед, которые невозможно было бы исправить. Тогда последствия были бы поистине ужасающими.
Дни пролетали незаметно. В это время Ди Синь часто оставался в своих покоях вместе с Су Хунъэр, Цзютоу Чжицзи и Пипацзин, не выходя наружу и обсуждая различные планы.
Старший принц Инь Цзяо, узнав о происходящем, пришел в ярость и поспешил сообщить об этом своему брату Инь Хуну. Оказалось, до них дошли слухи, будто их матушка в последнее время пребывает в опале лишь потому, что Су Хунъэр с подругами целыми днями крутятся подле отца-императора, сбивая его с толку. Более того, они прослышали, что отец всерьез вознамерился лишить мать титула императрицы.
Лицо Инь Цзяо покраснело от гнева, он сжал кулаки и, стиснув зубы, процедил:
— Эти три ведьмы неведомо какими чарами одурманили отца, раз он так поступает с матушкой! Это уже переходит всякие границы! — Инь Хун тоже кипел от ярости, его глаза покраснели от обиды. — Хм, мы не можем просто смотреть, как матушку унижают, — прошептал он с ненавистью. — Нужно что-то предпринять. — Чем больше братья думали об этом, тем сильнее в их душах бушевало негодование, которое было невозможно унять.
Инь Цзяо и Инь Хуна колотило от ярости, в их груди пылал такой огонь, что сдержаться было выше их сил. Не говоря ни слова, они схватили мечи и с решимостью во взгляде стремительно бросились туда, где находились Су Хунъэр и остальные. В их головах была лишь одна мысль: заставить этих троих заплатить и выплеснуть гнев за все обиды, нанесенные матери.
Но случилось так, что стоило им подбежать к дверям покоев и заглянуть в щель ярко-красных створок, как они увидели Ди Синя вместе с наложницами. Те обступили карту фэн-шуй Дашан, которую трио не иначе как хитростью выманило у Пань Жуя. Ди Синь и женщины, оживленно жестикулируя, что-то обсуждали над картой с таким восторженным видом, будто вся Поднебесная уже была у них в руках и они вольны были распоряжаться судьбами мира, как им заблагорассудится.
Увидев это, Инь Цзяо и Инь Хун окончательно потеряли голову от злости. Забыв о всяком этикете, они ворвались в зал, сжимая в руках обнаженные клинки. Ди Синь, поглощенный планированием, не сразу заметил их, но когда поднял глаза, его лицо мгновенно потемнело. Взгляд сверкнул недовольством и пугающим величием, и он громогласно выкрикнул:
— Что вы двое, щенки, задумали?! Как вы смеете так нагло врываться в покои с оружием в руках? Неужели в ваших головах созрел мятежный умысел – убить своего правителя и отца?! Хм, да вы совсем распоясались, какая неслыханная дерзость!
Этот окрик прозвучал в зале подобно удару грома. Атмосфера, доселе непринужденная, вмиг стала напряженной и гнетущей. Воздух будто застыл, и каждому стало трудно дышать.
В этот миг, когда напряжение достигло предела, Су Хунъэр, Цзютоу Чжицзи и Пипацзин поспешили выступить вперед. Су Хунъэр грациозно поклонилась и нежно произнесла:
— Великий ван, смените гнев на милость! Старший и второй принцы еще совсем молоды. Должно быть, они действовали в порыве чувств, терзаясь за императрицу. Это лишь юношеская порывистость, они вовсе не желали оскорбить Ваше Величество. Прошу вас, ради того, что они – ваша плоть и кровь, простите их на этот раз.
Цзютоу Чжицзи тоже сделала шаг вперед и, склонившись, подхватила:
— Истинная правда, великий ван. Принцы всегда были почтительны и послушны. Наверняка они слишком близко к сердцу приняли вести об императрице и на миг утратили самообладание. Будьте великодушны, не взыщите с них строго.
Пипацзин также подошла ближе и с мольбой во взгляде добавила:
— Великий ван, вы всегда так любили принцев. Не позволяйте минутной вспышке гнева разрушить узы отца и сыновей. Простите их, пусть они вернутся к себе и хорошенько поразмыслят над своим поведением. — Три наложницы наперебой пытались утихомирить ярость Ди Синя, надеясь вымолить для Инь Цзяо и Инь Хуна хотя бы тень прощения.
Ди Синь, тяжело дыша, с выступившими на лбу жилами, взревел:
— Бунт! Это бунт! Вы, двое сопляков, не знающих границ, совсем лишились страха! Ворваться ко мне с мечами – вы что же, решили угрожать мне?! — Оборвав крик, он в ярости приказал: — Эй, кто-нибудь! Схватить этих негодных сыновей и отвести в покои императрицы! Я лично спрошу ее, как она их воспитывала, раз вырастила таких наглецов!
Голос великого вана эхом разносился по залу, исполненный непреклонной воли и ярости. В то же мгновение стражники хлынули в покои подобно приливной волне. Обученные и дисциплинированные, они вмиг окружили Инь Цзяо и Инь Хуна.
Под этим внезапным давлением и при виде кольца стражи былая ярость принцев и их решимость испарились. Раздался двойной лязг – клинки сами собой выпали из их рук. Инь Цзяо поспешно закричал:
— Матушка здесь ни при чем! Это была только наша затея! Мы услышали, что матушку обижают, и в гневе совершили эту глупость. Она ничего не знала! Прошу, отец-император, не гневайся на матушку из-за нас! — Инь Хун рядом с ним отчаянно закивал. В его глазах застыл ужас: он боялся, что их поступок навлечет на мать еще большую беду.
Инь Цзяо и Инь Хун никогда прежде не видели отца-императора в таком неописуемом гневе. Глядя на его искаженное яростью лицо и глаза, метавшие искры, они задрожали всем телом, а ноги их стали ватными.
Глаза братьев разом покраснели, слезы брызнули из глаз, и они оба рухнули на колени. Сквозь плач посыпались мольбы:
— Отец-император, мы виноваты! Мы правда поняли свою вину! Мы поддались гневу и совершили безумство. Молим тебя, прояви великодушие, прости нас на этот раз! Мы больше никогда не посмеем, клянемся слушаться и не гневить тебя! — Их плач, полный страха и раскаяния, заполнил покои.
Когда атмосфера накалилась до предела, а принцы, содрогаясь от рыданий, молили о пощаде, Цзютоу Чжицзи и Пипацзин внезапно рванулись вперед и, раскинув руки, заслонили собой Инь Цзяо и Инь Хуна.
Цзютоу Чжицзи с тревогой в голосе быстро заговорила:
— Прошу, государь, остыньте! Принцы еще совсем юны, они поступили опрометчиво лишь от избытка чувств. В сердцах их не было намерения оскорбить вас.
Пипацзин согласно закивала, глядя на него с мольбой:
— Государь, смените гнев на милость, простите их.
Тут и девятихвостая лиса-оборотень плавно подошла ближе и нежно заговорила:
— Великий ван, взгляните – это же ваша плоть и кровь. Вы в трудах создавали империю Дашан, и спустя сто лет это огромное царство должно перейти в их руки. Сегодня, едва услышав, что их мать в обиде, они, не раздумывая, бросились сюда с мечами. Это лишь доказывает, как они преданны и почтительны. В их сердцах – любовь к императрице, они не могут вынести ее страданий и потому совершили глупость. Ради этой сыновней любви простите их сегодня, не губите родство отца и сыновей.
Су Хунъэр сделала несколько шагов, слегка склонилась и с искренним видом добавила:
— Великий ван, как говорится, между отцом и сыном не бывает неразрешимой вражды. Если вы сейчас отправите принцев к императрице Цзян, это лишь посеет в их душах еще более глубокую обиду. Тогда их ненависть к вам и к нам троим только окрепнет, и в будущем эту пропасть между родными людьми будет не заполнить.
Су Хунъэр подняла глаза на Ди Синя, полные мольбы:
— Великий ван, вы всегда были милосердны. Простите их, неразумных, за этот порыв. — С этими словами она отвесила Ди Синю глубокий, почтительный поклон, выказывая предельную покорность в надежде унять пламя его гнева.
Лицо Ди Синя всё еще пылало яростью, грудь тяжело вздымалась, казалось, его гнев готов поглотить всё вокруг. Инь Цзяо и Инь Хун сжались на полу, их колотило, лица были перепачканы слезами и соплями, а с губ не слетали мольбы о пощаде.
Цзютоу Чжицзи и Пипацзин продолжали закрывать принцев своими телами. Цзютоу Чжицзи даже слегка расправила плечи и, несмотря на страх, твердо посмотрела на Ди Синя:
— Великий ван, принцы лишь хотели защитить мать, в их душах нет мятежа. — Пипацзин вторила ей, и струны ее лютни мелко дрожали от напряжения, издавая едва слышный звон.
Девятихвостая лиса-оборотень подошла вплотную, мягко коснулась рукава Ди Синя и прошептала:
— Ваше Величество, если вы сурово покараете принцев, позже сами будете горько сожалеть. Они лишь услышали, что мать унижена, и поступили глупо – но это безрассудство от избытка сыновнего долга, а не от злого умысла.
Су Хунъэр тут же опустилась на колени, коснувшись лбом пола, и скорбно произнесла:
— Великий ван, любовь отца и сына глубока, как море, не губите ее корни из-за минутной вспышки. Если вы простите принцев, это явит вашу добродетель и вернет мир в царскую семью. Мы, ваши наложницы, готовы принять наказание вместо них, лишь бы вы сменили гнев на милость. — Нахмуренные брови Ди Синя медленно расправились. Ярость в глазах под напором этих речей начала гаснуть, лицо постепенно обретало спокойствие. Он глубоко вдохнул и, наконец, заговорил: — Хм, если бы не мои любимые наложницы, что так настойчиво просили за вас, я бы за такой проступок ни за что не спустил вам это с рук. Только ради них я пощажу вас в этот раз.
Ди Синь строго оглядел Инь Цзяо и Инь Хуна, и в его голосе прозвучало суровое предупреждение:
— Запомните это хорошенько. Чтобы больше никакой подобной дерзости не было! Если еще раз посмеете так нагло забыться, не зная границ – пощады не ждите. Накажу так, что мало не покажется, и тогда никакие заступники не помогут. Слышали меня? — От этого властного голоса Инь Цзяо и Инь Хун, всё еще не веря своему счастью, закивали как заведенные: — Слышали, отец-император! Больше не посмеем! Спасибо за милость! — Ди Синь, в конце концов, устало махнул рукой, окончательно прощая сыновей.
Когда напряжение наконец спало, Инь Цзяо и Инь Хун поспешно поднялись с пола, поправили одежду и почтительно подошли к трем наложницам.
Остановившись перед ними, они чинно выпрямились и отвесили глубокий поклон. Инь Цзяо искренне произнес:
— Благодарим вас, матушки-наложницы. Сегодня мы, братья, поступили безрассудно и совершили тяжкий проступок. Если бы не ваша доброта и готовность забыть прежние обиды ради заступничества, отец-император не простил бы нас так просто. Мы сохраним эту милость в сердцах и непременно отплатим вам в будущем.
Инь Хун поспешил добавить:
— Да, спасибо вам за заступничество. Вашу великую милость мы никогда не забудем. Просим вас и впредь наставлять нас, мы обещаем больше не быть такими неразумными. — С этими словами братья снова почтительно поклонились, всем своим видом выражая благодарность и стыд.
Ночь опустилась на дворец. Зажглись огни, но они не принесли света в душу императрицы Цзян. Когда до нее дошли вести о том, как днем двое ее сыновей с мечами ворвались к Ди Синю и этим трем женщинам, гнев огненным столпом ударил ей в голову.
Глаза императрицы сверкнули, брови сошлись у переносицы. Решительной походкой она направилась к покоям, где жили Инь Цзяо и Инь Хун. В ее душе бушевал шторм из ярости, тревоги и разочарования. Она до смерти боялась последствий, которые мог навлечь их поступок, и одновременно кипела от злости на их безрассудство, поправшее все дворцовые правила и безопасность.
Вскоре она оказалась у покоев принцев. Оглядевшись, императрица Цзян заметила в саду дерево, чьи ветви мерно покачивались на ветру. Шагнув к нему, она с силой сорвала прут. В ее руках он стал и орудием наказания, и выходом для накопившейся ярости. Крепко сжимая прут, она вошла во дворец. Звук ее быстрых шагов гулко разносился по пустым коридорам, словно бой барабанов, предвещающий суровую кару.
Стоило императрице Цзян увидеть Инь Цзяо и Инь Хуна, как ее гнев прорвался подобно плотине. Дрожа всем телом, она указала на братьев прутом и закричала:
— Вы, негодные сыновья! Как вас только учили, раз вы выросли такими безбожниками?! Поднять мечи на собственного отца – где же ваши законы, где почтение к старшим?!
С этими словами она высоко занесла прут и, полная ярости и горького разочарования, принялась охаживать сыновей. Прут со свистом рассекал воздух, раз за разом опускаясь на плечи и спины братьев. Каждый удар отзывался болью в сердце самой императрицы, но гнев на их безрассудство был сильнее, и она не собиралась останавливаться.
Видя мать в таком неистовстве, Инь Цзяо, хоть и чувствовал обиду, понимал, что днем они и впрямь перешли черту. Он не стал уворачиваться, а рухнул на колени и склонил голову:
— Матушка, я виноват. Я лишь услышал о твоих обидах и в ярости совершил ошибку. Я готов принять любое наказание. — Сказав это, он зажмурился, ожидая ударов.
Инь Хун тоже поспешил опуститься на колени. Его глаза покраснели, и он со слезами в голосе проговорил:
— Матушка, не губи свое здоровье гневом, это всё моя вина. Я не остановил брата и сам пошел с ним. Я заслуживаю смерти. — Он вытирал слезы рукавом, содрогаясь всем телом – и от страха перед поркой, и от боли за мать, которую они так расстроили.
Прут в руках императрицы Цзян продолжал опускаться. Она била Инь Цзяо и Инь Хуна снова и снова, так что поначалу они еще плакали и молили о пощаде, но потом лишь стискивали зубы, терпя боль и съеживаясь. Прошло немало времени, прежде чем она остановилась. Братья были покрыты ссадинами и синяками, а кое-где кожа была рассечена до крови.
Императрица наконец замерла, ее грудь тяжело вздымалась. В глазах читалась нестерпимая жалость, смешанная с остатками суровой злости. Отдышавшись, она приказала:
— Вставайте! Пойдете со мной к отцу. Сегодня вы совершили страшное, и должны лично просить прощения. Если не добьетесь его милости, я за себя не ручаюсь! — С этими словами она рывком подняла Инь Цзяо и потянула за собой Инь Хуна. Ее решимость заставить сыновей признать вину была непоколебима.
В этот момент Инь Цзяо и Инь Хун переглянулись с тоской и бессилием. Инь Цзяо понизил голос и прошептал:
— Матушка, сегодня наложница Су Хунъэр и остальные уже просили за нас перед отцом. Его гнев утих, и он на словах уже простил нас. Если мы сейчас пойдем снова, боюсь, как бы…
Инь Хун поспешно поддакнул:
— Да, матушка, отец-император уже помиловал нас. Стоит ли снова его тревожить? Вдруг он опять рассердится? — Братья осторожно следили за выражением лица матери, боясь новой вспышки гнева и втайне надеясь, что им не придется снова идти к отцу.
Инь Цзяо и Инь Хун закивали как заведенные, на их лицах читался испуг. В один голос они затараторили:
— Да, матушка, мы всё поняли! Мы были слишком опрометчивы, не подумали о последствиях. Мы заставили тебя страдать и чуть не погубили всё. Мы осознали свою вину и больше никогда так не поступим. Просим тебя, успокойся.
Услышав их оправдания, императрица Цзян лишь сильнее разгневалась. Сдвинув брови, она выкрикнула:
— Хм, вот именно поэтому и нужно идти! Вы совершили такое злодеяние, и если всё замять в тишине, другие решат, что я не умею воспитывать сыновей и не могу с вами совладать!
Она смерила Инь Цзяо и Инь Хуна гневным взглядом, полным горечи. Затем непреклонно отрезала:
— Сейчас же идете со мной к отцу. Там вы должны будете со всей почтительностью и искренностью покаяться перед ним, чтобы он видел ваше раскаяние. А после пойдете со мной к трем наложницам и поблагодарите их за заступничество. Всё должно быть сделано по правилам, ясно вам?
Принцы не посмели спорить и покорно ответили:
— Да, матушка, мы пойдем. Сделаем всё, как ты велишь, только не расстраивайся больше. — Они поплелись вслед за императрицей к покоям Ди Синя, стараясь даже дышать через раз от охватившей их тревоги.
Спустя короткое время императрица Цзян с суровым лицом вошла в зал, ведя за собой притихших Инь Цзяо и Инь Хуна.
Едва переступив порог, она сверкнула глазами на сыновей и приказала:
— А ну, живо на колени, негодные дети! — Ее голос, исполненный власти, эхом раскатился по палатам.
Братья вздрогнули и тут же, не раздумывая, рухнули на колени перед Ди Синем. Глухой стук их коленей о пол отчетливо прозвучал в тишине зала.
Императрица Цзян тоже медленно опустилась на колени. Глубоко вдохнув, она с искренним сокрушением произнесла:
— Ваше Величество, во всём виновата лишь я – я не сумела воспитать их должным образом. Мое неумение наставлять детей привело к тому, что они совершили этот проступок и доставили вам столько хлопот. Мне невыносимо стыдно перед вами. — Договорив, она отвесила Ди Синю глубокий поклон, коснувшись лбом пола и долго не поднимаясь, выказывая высшую степень покорности.
Оставаясь в поклоне, императрица Цзян вновь заговорила умоляющим тоном:
— Ваше Величество, я знаю, что их поступок безумен и заслуживает суровой кары. Но ведь они еще дети, чья кровь горяча, а разум незрел. Это я не доглядела, и я уже сурово наказала их сама. Прошу вас, ради меня, простите их еще раз. Обещаю, что впредь буду держать их в строгости и не допущу подобных бесчинств. Молю о милости, государь. — Она еще несколько раз коснулась лбом пола, надеясь смягчить сердце Ди Синя.
Инь Цзяо и Инь Хун, видя, как их матушка унижается, вымаливая для них прощение, почувствовали, как к горлу подкатил комок. Их сердца разрывались от стыда. Они тоже начали неистово бить поклоны, так что звук «дон-дон-дон» мерно зазвучал в тишине.
Инь Цзяо сквозь слезы заговорил:
— Отец-император, я правда всё понял. Я не должен был поддаваться порыву и врываться к тебе с оружием. Я осознал свою вину и впредь буду взвешивать каждое слово и шаг. Молю, прости меня.
Инь Хун тоже, не переставая кланяться, взмолился:
— Отец-император, я был ослеплен глупостью. Я не остановил брата и сам стал соучастником. Я горько раскаиваюсь. Прошу тебя, ради матушки и нашего чистосердечного признания, будь милосерден к нам. Я приму любое наказание, лишь бы твой гнев угас. — Лбы братьев уже покраснели от ударов о пол, в каждом их слове сквозил неподдельный страх и раскаяние.
Ди Синь, восседая на троне, смотрел на коленопреклоненную императрицу и сыновей. Его гнев, и без того уже почти угасший, сменился сложной смесью чувств: тут были и усталость, и невольная жалость. Он нахмурился, а затем тяжело вздохнул и произнес с оттенком изнеможения:
— Эх, ладно, пусть будет так. Пусть это послужит вам уроком на всю жизнь, чтобы впредь вы и не помышляли о подобных глупостях.
С этими словами Ди Синь невольно скользнул взглядом по Инь Цзяо и Инь Хуну. Полосы от прута на их телах, местами сочившееся кровью, выглядели пугающе. В глазах великого вана мелькнула тень сострадания, и он не удержался от вопроса:
— Болит?
Братья переглянулись, в их глазах стояли слезы обиды и боли, и они молча кивнули, не смея проронить ни слова.
Видя это, Ди Синь наставительно добавил:
— Запомните эту боль навсегда. Не забывайте, за что вы ее получили. Прежде чем что-то сделать – думайте. Не позволяйте горячности толкать вас на поступки, о которых потом будете жалеть вы и из-за которых будут страдать другие. — В его словах слышалось предостережение: он надеялся, что этот горький опыт пойдет им на пользу.
Ди Синь отвел взгляд от сыновей и с нежностью посмотрел на императрицу Цзян:
— Любимая, довольно, не терзай себя больше гневом, так и заболеть недолго. Я уже простил их, так что и ты успокойся. — Он поднялся, медленно подошел к ней и бережно взял за руки, помогая встать. На его губах заиграла легкая улыбка, полная нежности: — Не уходи сегодня, останься. Ты должна вознаградить меня за это прощение.
От этой внезапной ласки щеки императрицы Цзян вспыхнули румянцем. Она слегка опустила голову, избегая его горящего взгляда, и застенчиво ответила:
— Ваше Величество, мое сердце не на месте. Я всё же должна отвести их к Су Хунъэр и остальным, чтобы они поблагодарили за заступничество. Как только мы закончим, я тотчас вернусь к вам, если позволите.
Ди Синь, любуясь ее смущением, понимающе кивнул и выпустил ее руки:
— Ступай, любимая. Я буду ждать тебя здесь, возвращайся скорее. — В его глазах еще читалось нежелание расставаться, но он проявил терпение.
Императрица Цзян вместе с сыновьями удалилась. Ди Синь остался стоять, задумчиво глядя им вслед. Императрица же на ходу приводила мысли в порядок; она понимала, что хотя буря утихла, в дворцовых водах могут зародиться новые течения, и впредь нужно быть вдвойне осторожной, чтобы защитить семью. Инь Цзяо и Инь Хун молча следовали за матерью, чувствуя смутную тревогу перед будущим. В этой суматохе они начали осознавать, как непросто выжить во дворце и какой груз ответственности лежит на их плечах.
Вскоре императрица привела сыновей к богато украшенным, но веющим чем-то чуждым покоям трех наложниц.
Она строго обернулась к Инь Цзяо и Инь Хуну:
— Встаньте на колени перед дверью и размышляйте о своих ошибках. Не смейте подниматься без моего приказа. — Братья не посмели перечить и послушно опустились на колени, опустив головы.
Императрица Цзян поправила платье и величественно вошла внутрь. Су Хунъэр, Цзютоу Чжицзи и Пипацзин сидели и стояли в зале, ведя праздную беседу. Императрица подошла к ним, слегка поклонилась и искренне произнесла:
— Сегодня я пришла поблагодарить вас, сестры. Мои дети по неразумности чуть не натворили бед, и если бы не ваше доброе сердце и заступничество, я боюсь даже представить, чем бы всё закончилось. Великий ван в гневе страшен, и лишь ваш поступок спас их жизни и будущее. Род Цзян не забудет этой милости и непременно отблагодарит вас.
С этими словами императрица Цзян вежливо пригласила троицу выйти наружу. Стоило им переступить порог, как они увидели Инь Цзяо и Инь Хуна, покорно стоящих на коленях. Вид у них был одновременно жалкий и смиренный.
Су Хунъэр поспешно сделала несколько шагов к ним, на ее лице отразилось удивление и жалость:
— Сестрица, что же вы делаете? Принцы еще малы, они лишь оступились в порыве чувств. Великий ван уже сменил гнев на милость, зачем же вы заставляете их стоять на коленях? Прошу вас, пусть они поднимутся, нам неловко принимать такие почести.
Цзютоу Чжицзи поддержала ее, взмахнув руками:
— И то верно, сестрица! Дети уже всё осознали, не будьте к нам так строги, не смущайте нас.
Пипацзин тоже подошла ближе, слегка коснувшись струн своей лютни:
— Сестрица, велите принцам встать, не мучьте их больше. Мы ведь одна семья, к чему такие церемонии? — Женщины умоляюще посмотрели на императрицу.
Цзютоу Чжицзи и Пипацзин грациозно направились к братьям. Цзютоу Чжицзи протянула руку, помогая им подняться:
— Принцы, вставайте скорее! Вы лишь проявили юношескую горячность, мы, три сестры, давно вас простили. Не стоит больше стоять на коленях, это вредно для здоровья. — Пипацзин согласно кивнула: — Да-да, вставайте. Что было – то прошло, просто впредь будьте осмотрительнее.
Инь Цзяо и Инь Хун, однако, не вскочили сразу, а вопросительно и с опаской посмотрели на матушку. Императрица Цзян, заметив это, едва заметно кивнула:
— Поблагодарите матушек-наложниц.
Только тогда братья поднялись и почтительно поклонились троим женщинам:
— Благодарим вас. Сегодня лишь благодаря вашему заступничеству мы избежали суровой кары. Мы сохраним эту доброту в сердцах и обязательно отплатим вам. — Сказав это, они замерли, выказывая искреннюю признательность.
В этот миг Су Хунъэр случайно заметила следы ударов на теле Инь Цзяо. Ее брови тут же сошлись у переносицы, а лицо выразило неподдельную боль. Она подошла к нему, осторожно взяла за руку и, указывая на припухшие полосы, местами сочившееся кровью, обернулась к императрице Цзян с легким укором:
— Сестрица, посмотрите! Как же так, на теле ребенка такие раны! Кто же посмел поднять руку на принцев нашей великой империи? Взгляните, сердце кровью обливается, глядя на это. Какая жестокость!
Цзютоу Чжицзи тоже подскочила к Инь Хуну и, не говоря ни слова, закатала его рукав. На тонкой руке принца красовались такие же жуткие следы – синие, багровые, с содранной кожей.
Глаза Цзютоу Чжицзи округлились от негодования:
— У кого же сердце из камня, раз поднялась рука на таких крох? Посмотрите, как избили! Это же уму непостижимо! А если останутся шрамы? Когда это принцы Дашан терпели подобные унижения? Нужно немедленно найти того, кто это сделал, и призвать к ответу! — Она легонько подула на раны Инь Хуна, словно надеясь унять боль, выказывая крайнюю заботу.
Императрица Цзян нахмурилась и сухо отрезала:
— Это я их побила. Они совершили тяжкий проступок, и если бы я не наказала их сейчас, кто знает, какую беду они накликали бы в будущем. Без боли уроки не усваиваются.
Услышав это, Су Хунъэр с выражением глубокой жалости подошла к императрице и мягко потянула ее за рукав:
— Сестрица, не будьте так суровы. Хоть принцы и виноваты, они всё же дети. Вы обошлись с ними слишком круто, посмотрите, во что превратились их тела. Они уже покаялись, так что смените гнев на милость. Наставляйте их добрым словом, не губите свое здоровье злостью и не разрушайте привязанность сыновей к вам.
Слова Су Хунъэр заставили императрицу Цзян немного смягчиться. Она тяжело вздохнула и произнесла с усталостью:
— Эх, сестрица, неужели ты думаешь, что мне не было больно бить их? Но в этом дворце на каждом шагу правила. Они принцы, завтра на их плечи ляжет груз империи, и если они будут так безрассудны, что станет с Дашан? Я лишь хотела, чтобы они запомнили этот урок навсегда. Надеюсь, вы понимаете мои мотивы. — Она снова посмотрела на сыновей взглядом, в котором любовь боролась с тревогой.
Су Хунъэр грациозно подошла к братьям и, изящно повернув кисть, достала из широкого рукава два маленьких флакона. Протянув их принцам, она ласково проговорила:
— Вот, возьмите. Это чудодейственные снадобья, они быстро заживляют раны. Как вернетесь к себе, велите нанести на больные места. Уверяю вас, скоро всё затянется и даже следа не останется. Не расстраивайте больше сестрицу и нас. — Она ласково погладила их по головам.
Инь Цзяо и Инь Хун почтительно приняли флаконы обеими руками и глубоко поклонились:
— Спасибо, матушка-наложница. Мы никогда не забудем вашей доброты.
Су Хунъэр с материнской улыбкой ответила:
— Ступайте скорее, нанесите лекарство, чтобы раны зажили поскорее и не было осложнений. — Цзютоу Чжицзи и Пипацзин согласно закивали, давая напутствия.
Братья снова поклонились всем троим:
— Да, матушка, мы сейчас же всё исполним. — После этого они повернулись к императрице Цзян, ожидая ее слова.
Императрица коротко кивнула, попрощалась с наложницами и увела сыновей. Всю дорогу братья шли молча, погруженные в свои мысли о событиях этого долгого дня.
Вскоре они вернулись в свои покои. Императрица тут же велела служанкам:
— Эй вы! Живо позаботьтесь о принцах. Осторожно нанесите мазь на раны, да смотрите, делайте это нежно, чтобы не причинить им лишней боли. — Служанки поспешно принялись за дело.
Убедившись, что всё в порядке, императрица Цзян еще раз напомнила сыновьям о необходимости быть осмотрительными и, поправив одежды, поспешила к Ди Синю. Она помнила об их уговоре и не хотела заставлять его ждать. На ее лице проступил легкий румянец – она с волнением и неким трепетом предвкушала встречу с мужем.
Ди Синь сидел в своих покоях, то и дело поглядывая на дверь и гадая, где же задерживается императрица. Когда ее силуэт наконец возник на пороге, его лицо озарилось радостью. Он вскочил и пошел ей навстречу, протягивая руки:
— Любимая, наконец-то ты вернулась! Я уже начал скучать. — В его голосе слышалась искренняя нежность.
С этими словами великий ван, чей взгляд горел страстью, начал нетерпеливо сбрасывать одежды. Наряды один за другим падали на пол, и он, не сводя глаз с императрицы Цзян, направился к ней. Атмосфера в миг стала томительной и чувственной, словно сам воздух в покоях пропитался обещанием близости.
Ди Синь и императрица Цзян полностью отдались этому моменту, утопая в объятиях друг друга. В их глазах не было никого, кроме них самих. Каждое касание, каждый взгляд были полны глубокого чувства, и казалось, что весь мир за пределами дворца перестал существовать. Они наслаждались этой нежностью, не желая расцеплять рук, стремясь навечно запечатлеть это мгновение в памяти.
http://tl.rulate.ru/book/147406/13221888
Готово:
