Все столпились у очага: кто-то палочками подхватывал говядину, кто-то уплетал пампушки, принесённые супругами Чэнь.
Госпожа воительница была из Цзянху, а потому вела себя непринуждённо. К тому же мясо было её, да и потрудилась она наравне со всеми, так что стесняться ей было нечего. Забыв о приличиях и не заботясь о том, как она выглядит со стороны, женщина просто уплетала мясо за обе щеки.
Семья Чэнь Ханя поначалу держалась скованно. Они принесли лишь пампушки, а господин и госпожа воительница, которым они и так были обязаны, теперь ещё и готовили для них – было ужасно неловко. Но кулинарное искусство Сун Ю настолько опережало эпоху, что перед таким угощением любая сдержанность отступала.
Да, готовил Сун Ю и впрямь бесподобно.
Что говорить о нынешних временах, если даже в его прошлой жизни, при всём разнообразии приправ, доступности продуктов и лёгкости обмена информацией, уровень кулинарии по стране был крайне неравномерным, и «гастрономических пустынь» хватало с избытком. Никто не хотел признавать, что в его родной провинции готовят плохо, но все сходились во мнении, что жители определённых регионов в этом деле куда искуснее прочих. Что уж говорить о здешней эпохе.
Сун Ю даже потратил немало денег на пряности. В эти годы их в основном использовали богачи, а простой народ и соль-то экономил – куда уж им до таких изысков?
Сыто икнув, женщина допила остатки супа. Супруги Чэнь тут же подскочили к котелку и принялись его чистить.
Женщина искоса взглянула на Сун Ю и предложила:
— Пойдёмте вместе?
Она продолжила, глядя на него:
— Мы уже знакомы, теперь вот и поели вместе. Раз нам по пути, то какой смысл идти порознь? Иначе придётся при каждой встрече на дороге снова и снова раскланиваться.
— Резонно, — кивнул в ответ Сун Ю.
Когда они снова тронулись в путь, одинокого путника сменил отряд из шести человек.
Супруги Чэнь с детьми возвращались на родину, чтобы повидаться со стариками. Дети быстро уставали, и теперь двигаться приходилось гораздо медленнее.
А воительница оказалась натурой весьма непоседливой.
При знакомстве она казалась сдержанной, но чем дольше они шли вместе, тем сильнее в ней прорывался наружу игривый и неугомонный нрав – видимо, она просто не могла долго его сдерживать.
Она то подбегала поболтать с трёхцветной кошкой, то с любопытством разглядывала коня Сун Ю, то дразнила детей Чэня. А то вдруг забиралась на свою лошадь и лежала на ней, глядя в пустоту, или взбиралась на придорожный валун, чтобы оглядеть дорогу впереди. Иногда она отставала от всех и, оставшись одна, срубала мечом траву – просто так, для забавы. А когда дети уставали, она сажала одного из них к себе на лошадь. В общем, была она добрым человеком.
Глядя на неё, Сун Ю открывал для себя светлую сторону мира Цзянху.
В эту эпоху жизнь простого люда была тяжела. Девочки рано выходили замуж, мальчики рано становились главой семьи – все несли на себе печать взрослости, словно придавленные бременем забот. Такой живой и свободный нрав, пожалуй, можно было встретить только в Цзянху. Да и то лишь в Цзянху этого мира.
После полудня они снова наткнулись на разбойников.
Женщина была человеком из Цзянху, а потому не могла остаться в стороне, столкнувшись с его делами. Не колеблясь, она вышла вперёд, чтобы начать переговоры.
Для Сун Ю всё это выглядело крайне занимательно.
Встретившись, сперва сложить руки в приветствии, выразить почтение к чужому труду, держаться скромно и назвать свою школу – вот что такое Цзянху. Разбойники, в свою очередь, не могли просто так позволить ей говорить – они должны были проверить её парой движений и колких слов. В мире Цзянху это, казалось, стало неписаным правилом, поэтому никто не считал это оскорблением или провокацией.
Лишь справившись со всеми испытаниями, ты доказывал, что принадлежишь к их кругу и обладаешь достаточной силой, чтобы говорить на равных. Только тогда появлялась возможность договориться.
К тому же время сейчас было особое.
Приближалось Собрание на реке Лю, а до Аньцина оставалось меньше сотни ли. В эти края съезжалось несметное число людей из Цзянху.
В обычное время разбойники вряд ли отпустили бы даже ученика известной школы. Раз уж он путешествует один, то должен чем-то поделиться. Но сейчас? Разве мог кто-то из последователей великих школ приехать на собрание в одиночку? Не окажи ему должного уважения – и нагрянет целая толпа требовать ответа, да и другие люди из Цзянху, прознав о таком, наверняка захотят поучаствовать в веселье.
По крайней мере, те разбойники, что попались им сегодня, были неглупы.
Но и женщина была не одна.
Главарь разбойников указал на спутников воительницы:
— А это кто такие? В наших краях и так наживы мало. Мы готовы пропустить тебя, госпожа воительница, но неужели ты хочешь провести с собой целую ораву?
— Это мои дядя и тётя с племянниками. А что до того даоса… Хех, он беден как церковная мышь, что вы с него возьмёте?
— Это правда?
— Я из Школы Западной Горы, приехала на Собрание на реке Лю. Все мои наставники и собратья уже в Аньцине. Если бы мне не нужно было встретить родню, с какой стати я потащилась бы в этот богом забытый Уезд Линбо?
— Школа Западной Горы находится в Области И. Как же твои дядя и тётя оказались здесь?
— У всех жизнь несладкая, вот и ищут, где лучше, — женщина, окинув разбойников взглядом, со вздохом сложила руки. — Да и вы, добрые молодцы, разве оказались бы в горах, если бы внизу можно было прокормиться?
Правдивы были её слова или нет, но они попали разбойникам в самое сердце.
Разве так уж весела жизнь лесного разбойника? Грабишь на большой дороге, руки в крови, грехи множатся с каждым днём – разве спится после такого спокойно? Каждый год являются стражники и косят их ряды, словно траву. Кто знает, не придёт ли в этом году твой черёд?
Разбойники переглянулись и тоже сложили руки.
— Счастливого пути, госпожа воительница…
— Благодарю! Ещё свидимся!
Женщина ответила им тем же жестом и, вернувшись, повела всех за собой.
Проезжая мимо, Сун Ю о чём-то задумался.
В словах женщины правда мешалась с ложью, отражая всю безысходность жизни в эту эпоху. А её действия, хоть и казались простым следованием этикету Цзянху, на самом деле были тонким расчётом. Уважение, которое она проявила вначале, намёк на мощь её школы и, наконец, искреннее сочувствие – всё это вместе позволило им пройти самым простым путём. Вступи она в бой – не миновать бы крови и лишних хлопот, да и исход был бы неясен.
— Госпожа воительница.
— М-м? Это вы мне?
— А кому же ещё?
— Хе! Уже не «уважаемый»?
— Кажется, «госпожа воительница» вам нравится больше.
— Откуда ты знаешь?
— Вижу.
— И как же ты это видишь?
— По выражению лица, по голосу.
— Ах ты…
Женщина узнала свои же вчерашние слова, усмехнулась и спросила:
— Зачем звал?
— Хочу услышать от вас о Цзянху.
— А тебе это зачем?
— Раз уж я странствую по Поднебесной, как я могу обойти стороной Цзянху?
— Что ж, в этом есть смысл, — кивнула женщина, соглашаясь, и с улыбкой добавила:
— Только в двух словах об этом не расскажешь.
— До Аньцина нам добираться до завтрашнего вечера.
— Десять монет.
С тихим звоном Сун Ю вынул из-за пазухи горсть монет и отсчитал десять штук.
Женщина ловко подхватила их и начала свой рассказ.
Сун Ю молча слушал, мысленно упорядочивая услышанное.
В древних книгах Цзянху было понятием обширным, противоположным слову «предел» и означающим всё сущее, бесконечность.
Позже, с приходом буддизма на Восток, монахи, нуждавшиеся в общении и проповедях, часто путешествовали по землям «трёх рек и двух озёр». Их странствия называли «хождением по Цзянху».
Со временем это понятие расширилось и перестало быть достоянием одних лишь буддийских монахов, охватив всю Поднебесную. Теперь оно противопоставлялось «двору» и «власти». И хотя Цзянху уже не был так всеобъемлющ, как в древних книгах, он всё равно оставался огромным миром.
Монахи и даосы – это Цзянху, купцы и носильщики – тоже Цзянху.
Горные разбойники и городские головорезы – это Цзянху.
Тайные братства и перевозчики соли – тоже Цзянху.
Даже горные отшельники считались частью Цзянху.
Цзянху – это калейдоскоп судеб, человеческих страстей и равнодушия, в котором все эти братства, драки и убийства занимают лишь крохотную часть.
Сил в Цзянху было великое множество, и все они были разными. Большинство из них, вопреки историям о воителях, существовали не для того, чтобы обучать боевым искусствам и воспитывать мастеров клинка. Искусство боя было лишь одним из инструментов для заработка, но не самим заработком. Главной целью этих организаций было добывание денег или создание условий для этого.
Были охранные бюро, что жили сопровождением караванов. Были соляные и речные братства – тайные союзы, изначально созданные грузчиками, моряками и контрабандистами для защиты своих интересов. Были местные шайки, у каждой из которых был свой способ заработка. Были и те, что строились на вере: даосские и буддийские монастыри, где вместо заклинаний изучали боевые искусства, или же секты, прикрывавшиеся именами божеств, а то и вовсе запрещённые культы.
Существовали и школы боевых искусств, которые зарабатывали, обучая своему ремеслу учеников. Некоторые князья и полководцы для своих целей тоже содержали целые школы, а иные из них и вовсе имели сомнительное происхождение – в них прослеживались следы людей из Западных земель или с Севера.
Однако мир Цзянху был опасен, законы не всесильны, да и злые духи не дремали. Чтобы странствовать по нему, нужно было не только знать правила, но и владеть боевым искусством – это был твой главный капитал.
Школа Западной Горы располагалась в Области И, в трёхстах ли от Иду, у подножия снежных гор. Она выросла и окрепла за последние несколько сотен лет благодаря экономическому и культурному процветанию области и считалась одной из крупнейших сил в Цзянху. По словам женщины, это была одна из самых могущественных организаций, а её ученики славились своим боевым мастерством.
И всё же, странствуя по Цзянху, мало кто без веской причины хватался за оружие. Если можно было решить дело словом, то решали словом.
Взять, к примеру, этих разбойников. По словам женщины, большинство из них – злодеи, и многие заслуживают смерти. Но человеческая жизнь – превыше всего. Даже великий императорский двор, вынося смертный приговор, сперва докладывает в столицу, а затем сам Сын Неба ставит свою печать. Так бремя греха за убийство делится на многих, и совесть каждого остаётся чиста. Кто же в здравом уме захочет добровольно взять на душу такой грех?
Да и у каждого, кто вышел на дорогу Цзянху, своя доля горя и трудностей, у многих дома семьи, старики и дети. Лишить человека жизни из-за пустячной ссоры – значит совершить тяжкий грех.
Таковы были общие представления людей Цзянху в эту эпоху.
Сун Ю слушал и размышлял. Неважно, хорошо это или плохо, правильно или нет, – сами эти представления были частью своего времени, и одного этого было достаточно, чтобы он мог многое почерпнуть и осмыслить.
На следующий день после полудня они добрались до старой переправы – той самой, где Сун Ю когда-то сошёл с лодки.
Чэнь Хань с глубоким почтением обратился к Сун Ю и женщине:
— Благодарим вас, наши спасители, за помощь в пути. До Аньцина ещё несколько десятков ли горной дороги. По воде будет не быстрее, но куда удобнее. Давайте мы оплатим вам лодку, и вы вместе с нами доплывёте до пристани в Аньцине. Это немного, но примите как знак нашей благодарности.
Женщина взглянула на Сун Ю:
— А ты как решил?
— Благодарю вас за доброту, господин Чэнь, но я уже прибыл сюда по воде. Дальше в Аньцин мне следует идти по суше, — ответил Сун Ю, сложив руки.
— И я о том же! — улыбнувшись, женщина обратилась к Чэнь Ханю, тоже сложив руки:
— Оставим любезности. Путь далёк, горы высоки. Ещё свидимся в Цзянху! А если когда-нибудь буду в нужде и пройду мимо твоего дома – просто накорми меня, и мы в расчёте.
— Я никогда не забуду вашей доброты, — сказал Чэнь Хань и отвесил им обоим низкий поклон.
— Идите уже, идите…
Женщина не стала останавливать его, а приняла поклон как должное, лишь помахав рукой и торопя их в путь.
(Конец главы)
http://tl.rulate.ru/book/145490/8872647
Готово:
