— Первый эшелон армии центра, нацеленный на узел южной части Империи в рамках карательного похода, был разбит вдребезги клинком истинного героя Шариллиона в решающей битве за провинцию Герам…
Когда Тарсио заговорила, её взгляд был устремлен в окно.
Империя утопала в красках лета.
Цветы, взращенные на крови восточного фронта, окрашивали поля, переливаясь последними лучами света.
Ширококолокольчики качались в цвету, ослепляя своей синевой. Тарсио взмахнула ладонью, словно подзывая к себе аромат их лепестков.
— …В газетах пишут именно так, но почему тогда ты свалилась без сил?
Сложив «Имперский вестник», вышедший два дня назад, я положил его на тумбочку, и Тарсио смущенно улыбнулась.
Она потеряла сознание в тот самый день.
Если точнее, сразу после того, как произнесла: «Ты пришел, Кайсен…».
— Ты хоть знаешь, о чем судачили люди эти два дня? А мне пришлось отдуваться в одиночку…
Я едва успел подхватить её, прежде чем она рухнула с лошади, но в глазах солдат это выглядело так, будто я просто заключил её в объятия.
— «Ну конечно, парой для господина героя может быть только сильнейший воин… Какая прекрасная чета…»
Стоило вспомнить голоса, доносившиеся со всех сторон с того дня, как лицо невольно начинало пылать.
— М-м? И что же они нашептывали?
Тарсио вдруг подалась вперед, и её глаза заблестели от любопытства.
Такие слова я никак не мог повторить вслух.
Я отвел взгляд, не в силах смотреть ей в глаза, и почувствовал, как она хихикает, скрывая за своей характерной улыбкой проницательность, пронзающую насквозь.
— Ты точно в порядке? — Единственный способ пробиться сквозь эту усмешку – задать прямой вопрос.
— Я спрашиваю, сможешь ли ты сражаться дальше?
Юлиус Пейдж уже вкратце обрисовал мне ситуацию.
— «Это секретная информация, но господин герой неважно себя чувствует, поэтому после каждой битвы вот так слегает в постель…»
Следы этой «ситуации» были видны на всем теле Тарсио. Её руки и ноги, обмотанные в несколько слоев бинтами, пугающе исхудали.
Заметила ли она мой горестный взгляд?
Словно девочка, пойманная на шалости, Тарсио спрятала руки под одеяло.
— Я слышал, что тело ассенсикворьера восстанавливается автоматически. Объясни, что происходит.
— Давай не будем об этом.
— О чем тогда говорить?
— Расскажи мне о своей матери.
— Что?
— Где вы жили вместе? Что она говорила тебе по утрам, когда ты просыпался? Какое блюдо из тех, что она готовила, было твоим самым любимым? А что она подавала на стол в каждый твой день рождения?
Прошло много лет, но даже просто упоминать о жизни матери было больно.
Её улыбка…
Лишь та последняя улыбка…
Она вонзалась в сердце острее, чем бездна боли, пожирающая душу.
Как могла та предсмертная улыбка быть столь светлой?
Как и всегда, Тарсио не стала торопить с ответом, а начала рассказывать о себе.
— У тебя есть воспоминания о матери, верно? А у меня нет ничего, кроме этого.
— О чем ты?
— Видишь ли, я не помню свою мать. Она умерла, когда дала мне жизнь.
— Что…
— Ты знаешь о Небесном Евангелии, Кайсен? О мире после смерти. Говорят, там люди встречаются снова.
Когда она произнесла слово «небеса», её лицо озарилось такой прекрасной улыбкой… к ней возвращалась былая живость.
— Но вот вопрос: узнает ли она меня, когда я приду туда? Ведь она видела меня только новорожденной.
Воцарилась тишина, словно мы слушали историю о недосягаемом мире.
За открытым окном ширококолокольчики танцевали под порывами ветра. Это был последний вздох летнего ветра.
Тишина была подобна острию меча. Она упиралась в горло. И потому я ответил:
— Возможно, чтобы узнать своего ребенка, внешность – не самое главное…
Слова сорвались с губ сами собой.
Но я поймал себя на мысли, что, возможно, это были слова, обращенные к моей матери. Узнала бы она меня сейчас?
Тарсио даже хлопнула в ладоши, будто мои слова принесли ей несказанную радость.
— Точно! Даже если мы не похожи лицом, что, если сердце, мысли и поступки будут совершенно одинаковыми? Разве мы не узнаем друг друга, сколько бы времени ни прошло в разлуке?
— …
— Я хочу стать такой. Чтобы в тот миг, когда мама увидит меня, она подумала: «Ах, эта девочка – моя дочь».
Глядя на твою улыбку, открывающую путь в бесконечный лазурный тоннель, я подумал:
«Она обязательно тебя узнает».
Разве можно не узнать ту, что так сияет…
Хотя я знал, что эти невысказанные чувства станут моим вечным сожалением.
— И для этого у меня нет другого пути, кроме этого.
Газетные листы на тумбочке зашуршали от ветра.
Взгляд Тарсио скользнул к ним, а затем замер на прислоненном к стене клинке истинного святого меча Шариллиона, излучающем священное сияние.
— Только этот путь.
Эхо иного мира: Лик Религиозной реформации (2)
Религиозная реформация.
Империя, величайшая сверхдержава человечества, превратилась в руины перед лицом этого кровавого вихря.
Из-за алчности аристократов, собиравших средства на войну, и грабежей наемников, превратившихся в бандитов, всё за пределами городов пришло в упадок.
— Имперская административная система уже рухнула.
Ходили слухи, что в заброшенных деревнях и замках обосновались мазоки, но не было сил даже на то, чтобы их выбить.
— Это конец бронзового века, считавшегося последней эпохой мира.
Следы процветания исчезали. Великие свершения императрицы Райды Эйджин и Драконьего Мудреца Рейна Людвига становились легендами под названием «серебряный век».
— Говорят, в серебряном веке можно было путешествовать по всему континенту с одним лишь удостоверением личности, но в нынешние времена об этом нельзя и мечтать.
Равновесие Империи, где пять курфюрстов правили пятью регионами под началом избранного императора, было нарушено.
Первым его пошатнул курфюрст центра, герцог Сайона.
Герцог Сайона поддержал силы Ереси, открыто выступив против догматов Ордена Безумного Дракона.
— Опорой герцога Сайона была Люкшерия Людвиг, прямой потомок Драконьего Мудреца и четвертый мудрец.
Следом курфюрст запада, герцог Эйдзин, также объявил о поддержке Ереси и начал собирать армию.
Мужчина средних лет, прославленный как лучший воин Империи своего времени, мастер тяжелого вооружения.
Его имя – Фервиас Эйдзин.
— Поистине иронично.
Потомки Людвига и Эйдзина, тех, кто вел за собой серебряный век, теперь стояли во главе разрушения общества.
— В это время верность ортодоксальному учению, то есть Истинной вере, хранили герцог Арфен на юге и великий герцог Дюрен на севере.
Прошло время, и вся Империя была охвачена пламенем войны. Наступил 1698 год эры Истоков.
Огонь войны сосредоточился на востоке.
Пять лет назад скончался прежний курфюрст, и в этом году его юная дочь получила право голоса на выборах императора.
— Та сила, что захватит восток и сможет распоряжаться этим голосом, получит право претендовать на императорский престол.
В сердцах людей не было места для завтрашнего дня.
В те дни, в ту эпоху не могло существовать ни надежд, ни грез.
Время, когда всем правил инстинкт, а не разум – вот чем был 1698 год для Империи.
— Именно в 1698 году в этой войне явился Кайсен Алтер Арадамантель. И именно 1698 год стал временем, когда раскрылся истинный лик Религиозной реформации.
И еще.
Год, когда этот великий герой человечества пал в бою и исчез в пучине истории, был тем же 1698 годом эры Истоков.
* * *
— Я же говорил, что не люблю подобное.
Триумфальное шествие проходило через центральный перекресток Дрейкфэнга, восточной передовой базы южной армии.
Конная жандармерия контролировала начало и конец колонны, а также пешеходные дорожки.
Вдоль дорог выстроились современные высотные здания, и с каждого этажа высовывались люди, осыпая нас цветочными лепестками.
— Это и есть Шариллион! Герой, приносящий победу везде, где появляется!
— А рядом с ним – Кайсен Алтер Арадамантель! Сильнейший воин человечества! Говорят, он сразил древнего короля!
Люди называли Тарсио не по имени, а именем святого меча – Шариллион.
Не знаю почему.
Но Тарсио, кажется, это нравилось.
— «Говорят, Шариллион означает „Тот, кто готовит путь“. Поэтому мне нравится это имя».
Словно весенний пейзаж, лепестки кружились разноцветным вихрем.
Люди снимали верхнюю одежду, расстилали её прямо на дороге и, плача, кланялись.
— «Господин герой, о-о, господин герой…», — Глядя на то, как Тарсио сопереживает каждому плачущему, я невольно вспомнил прошлогодний фестиваль.
Какой это был год?
Когда именно Исла давала обещание, сцепившись мизинцами со всеми нами?
Кажется, из календаря души уже вырваны десятки страниц. Будто прошли десятилетия.
Может, это потому, что оставшиеся в одиночестве воспоминания гниют, подобно трупам, наполняя сердце зловонием?
— Улыбнись, Кайсен. Людям нужно время, чтобы разделить радость и надежду.
— …
— Или тебе так неприятно находиться рядом со мной?
Забыв о достоинстве героя, Тарсио заправила прядь волос за ухо и лучезарно улыбнулась.
— А я так рада, что могу быть здесь с тобой.
Как она может так сиять, если в тот день упала с лошади, захлебываясь кровью? Это не поддается логике.
Странно, как ни посмотри.
Я слышал, что ассенсикворьеры, в отличие от фейквориоров, восстанавливаются без сыворотки драконьей крови. Разве возможно для неё свалиться от переутомления?
«Если подумать, с матерью или наставницей тоже порой такое случалось…»
Я думал, они похожи тем, как окрашивают мир вокруг в свои цвета, но неужели они схожи и в болезнях?
Свет этого сходства был по-настоящему печален.
В скором времени, когда настанет последний день, мне придется оставить её одну и уйти. Неужели и наставница чувствовала то же самое?
— Как ты сама-то можешь так улыбаться?
— А?
— Я не могу улыбаться из-за боли Бездны короля… Да и ты не кажешься здоровой.
Неспособность улыбаться шла от душевной боли, но я прикрылся этим, чтобы невзначай спросить о её состоянии.
И тогда ты…
Словно девочка, скрывающая маленькую тайну.
— У меня нет времени на слезы, — ответила ты с загадочным смешком. — …Слишком трудно поспевать за следами матери.
Следы матери…
Почему при этих словах в груди отозвалось то давнее эхо?
— «Кайсен. Превзойди Камиллу и стань таким же героем, как госпожа Раминеа».
Мать, такая же, как мать…
В этот момент главная дорога, ведущая к площади мэрии Дрейкфэнга, закончилась.
— Принимать одновременно возрожденного героя и сильнейшего воина человечества… Ни один из предков рода Арфен не удостаивался такой чести.
Там нас ждали высокопоставленные лица южной армии.
— Позвольте мне от имени всех выразить восхищение вашими подвигами и отвагой.
Военный оркестр разом заиграл торжественный марш.
Люди размахивали знаменами с синим драконом дома герцога Арфена и флагами дома герцога Тисрия, выкрикивая приветствия.
Когда церемония награждения завершилась и герцог отступил, из-за его спины пробилось сияние, подобное солнечному.
«Кайсен».
Из-под бамбуковой шляпы-саккат, унаследованной от Драконьего Мудреца, проступала красота, что была ярче рассвета.
Сецунен Грозовое Благовоние.
Одно из трех чудес, оставленных Драконьим Мудрецом этой земле.
— Ваше превосходительство Сецунен, мы только что вернулись.
Пока я отдавал честь, Сецунен подошел вплотную и приложил ладонь к моей щеке.
«Видя тебя снова, я не могу сдержать радости. Ты вернулся, ты вернулся».
В этом прикосновении чувствовалось тепло утреннего солнца. В нем расцветал золотистый аромат зари.
Тепло и аромат, исполненные истинной любви.
От этого наваждения, похожего на обычный будничный день, я на миг вспомнил прошлое с матерью.
Я едва не ответил: «Да, мама… я только что вернулся…».
— …Простите, что заставил вас волноваться.
Вот что я сказал в итоге.
Словно извинялся перед матерью за то, что поздно пришел домой, не предупредив.
Не в силах вынести боли и любви в его глазах, я просто опустил голову.
«Ничего. Главное, что ты вернулся. Этого достаточно».
Сецунен покачал головой с печальной улыбкой. В этот момент к нему подошел Юлиус и почтительно поклонился.
— Основные силы армии центра в триста тысяч человек разделились на две группы. Почти двести тысяч врагов движутся сюда. Похоже, они получили подтверждение гибели своего авангарда.
Сецунен глубоко вздохнул.
Затем его взгляд обратился к Тарсио, и в каждом его движении сквозило необъяснимое смирение.
Казалось, Сецунен склонил голову, и заговорил не вслух, а мысленно:
[Для меня великая честь видеть вас вновь.]
Поскольку при покорении Неигаласа я получил часть его души, я, кажется, мог слышать эти мысли.
Но использовать вежливую форму обращения?
Пока я пребывал в замешательстве, Тарсио покачала головой и лучезарно улыбнулась.
— Не говорите так. Я ведь всегда твердила: вы – мой старший по званию. Я бы тоже хотела, чтобы вы обняли меня, как Кайсена.
[Как я смею…]
Что происходит?
Неужели статус ассенсикворьера выше, чем у Трех Духовных Драконов?
Нет, даже для ассенсикворьера такая почтительность со стороны Духовного Дракона была необъяснима.
«Если подумать, главный инструктор когда-то говорила, что само существование Тарсио – государственная тайна…»
Эти размышления, как и вежливый спор между Сецуненом и Тарсио, длились недолго.
Дон, дон, дон, дон…
Внезапно все городские колокола неистово забили. Барьер, окутывающий небо над городом, начал пульсировать красным светом.
[Такое огромное количество… Перемещение в пространстве прямо внутрь города!]
Раздался отчаянный крик солдата.
Блан Арфен прищурился.
— Врата измерений в городе? Снова проделки Люкшерии, этой девки!
Люкшерия.
Люкшерия Людвиг.
Прямой потомок Драконьего Мудреца, гений, в двадцать лет достигшая ранга мудреца и заставившая говорить о себе весь континент.
Дрейкфэнг изначально проектировался как военный оплот.
Он имел восемь источников барьера, чья мощь должна была полностью пресекать вторжение извне.
Однако эта сила была направлена против внешнего врага и оказывалась бессильна против того, кто появлялся внутри.
Люкшерия, используя свою немыслимую способность управления измерениями, силой пробила брешь в защите города.
Юлиус произнес:
— К счастью, за исключением врат измерений, магия Мудреца Искушения не обнаруживается, но…
У каждого мудреца есть свое прозвище.
Люкшерию называли Мудрецом Искушения, ибо говорили, что она очаровывает каждого встречного своим таинственным и пленительным шармом.
Она была одним из двух существ в мире, способных на масштабное пространственное перемещение.
Вторым был Сецунен Грозовое Благовоние.
Неудивительно: один был преемником, рожденным сердцем Мудреца, а другая – потомком, рожденным его плотью.
Вероятно, поэтому при упоминании имени Люкшерии взгляд Сецунена наполнился глубокой скорбью.
— Подтверждено, что отрядом вторжения командует Святой Меча Нарос, глава Небесного корпуса мечей – элиты центральной армии.
В Империи существовали Четыре Боевые Звезды Императора.
Четыре звезды, служащие императору – этот титул был высшей честью для тех, кто достиг вершины в своем деле.
Вершина меча – Святой Меча.
Вершина копья – Святой Копья.
Вершина магии – Мадосэй.
Вершина лука – Кюсэй.
Когда-то они были опорой единства Империи, но в эпоху раскола они сами выбирали себе господ и сражались друг с другом.
Лишь Мерн и Тваль добровольно оставили свои посты в четверке звезд и вышли на фронт выживания человечества…
[Ваше высочество Блан, предоставьте это мне! Они явно намерены нейтрализовать барьер и открыть ворота!]
— Нельзя, граф Карон! Четыре Боевые Звезды – не те противники, на которых можно бросаться очертя голову.
«Юлиус, приоритет для тебя – защита барьера. Эвакуацию жителей я беру на себя».
Сецунен сложил руки, словно в молитве.
Толпы людей, в панике мечущиеся с криками ужаса, одна за другой окутывались золотым сиянием.
Должно быть, их мгновенно переносили в подземные убежища.
«Но что-то здесь не так…»
Почему Люкшерия Людвиг не явилась сама?
Она не знает, что его превосходительство Сецунен, Тарсио и я сейчас здесь?
Или это просто высокомерие? Вероятность того, что вершина мудрости, четвертый мудрец, окажется настолько глупой…
[Всем войскам, по местам! Используем тактику обороны опорных пунктов!]
[Вас понял.]
[Врата открылись в трех местах. Мы должны любой ценой помешать им снять барьер и открыть ворота! Северные ворота, доложите обстановку!]
[Святой Меча… мы не можем сдержать этого монстра… А-а-а-а-а!]
Вокруг воцарился хаос.
В это мгновение неразберихи, когда крики солдат, связанных резонансом с Сецуненом, отдавались бесконечным эхом.
Раздался решительный и ясный голос, словно мечом разрубающий этот хаос.
— Ваше превосходительство, прошу разрешения на одиночный прорыв к северным воротам, где находится Святой Меча.
Все обернулись к источнику звука.
Наступила тишина.
Сецунен Грозовое Благовоние прервал это оцепенение.
«Одиночный прорыв? Зачем ты просишь меня бросить тебя одного в самое пекло?»
Обладатель этого голоса, Кайсен Алтер Арадамантель, пожал плечами.
— Нужно же показать лягушке в колодце, насколько велик мир.
Тот момент, когда он это осознает.
Станет мигом его смерти.
В мире меча, где каждый целит в жизнь другого, озарение всегда приходит именно так.
— Тарсио, с основными силами у северных врат я разберусь сам. Ты возьми на себя остальные две точки.
http://tl.rulate.ru/book/131981/9868860
Готово:
