В последний год перед окончанием университета, в том выпуске подкаста, записанном вместе с господином Ленивцем, ведущий спросил его:
— Если однажды будет создана всезнающая и всемогущая совершенная машина. Она знает все в мире и все ответы, и пока вы выходите в туалет, она может вычислить номер телефона Бога и приклеить его на стикере к вашей двери...
— Если через двести лет в мире появится такая машина, способная на молекулярном уровне скопировать ваши картины, ваши так называемые изысканные мазки, ваш свет и тень, ваш цвет — все то, что вы оттачивали изо дня в день, о чем с упоением рассказывали и чем гордились, и копировать это по тысяче экземпляров в секунду.
— Верите ли вы, что такая машина когда-нибудь будет существовать? Или же... исходя из неких моральных принципов или религиозных убеждений, вы считаете, что человек занимает уникальное положение во Вселенной, и из-за человеческой божественности такая машина никогда не сможет быть создана?
Ответ Гу Вэйцзина тогда был: «Нет, господин Ленивец, я верю, что однажды такая машина будет создана».
Господин Ленивец спросил его в ответ:
— Тогда в чем, по-вашему, заключается смысл существования этих работ, этих мазков, этого света и тени — всего того, что делает вас так называемым «уникальным»?
Промышленная революция заменила лошадь.
Она принесла беспрецедентные технологические инновации, а колоссальный рост производительности заставил мир шагать вперед сквозь клубы густого дыма. Прямоходящей обезьяне потребовалось 200 тысяч лет, чтобы научиться пользоваться огнем, но от первого взлета пилотируемого аппарата тяжелее воздуха до момента, когда через спутниковый сигнал люди увидели шаги астронавта на Луне, прошло всего 66 лет.
За одно столетие мир изменился больше, чем за весь предыдущий миллион лет.
Если вы технологический оптимист, вам легко поверить, что технический прогресс способен решить все проблемы в мире. Лети! Лети! Лети
Взлететь в небо.
Покинуть Землю.
Устремиться к Галактике.
Это будет эпоха неописуемого величия.
Вопрос лишь в том, найдется ли на том корабле, летящем к Галактике, место для человека?
Так уж вышло, что Гу Вэйцзин всегда был технологическим оптимистом, опираясь на знаменитую фразу из «Парка Юрского периода» — «Жизнь всегда найдет выход!»
Зачастую представления о будущем — лишь пустые стенания; паровая революция не заменила человеческую ценность, она лишь изменила образ жизни людей.
Раньше люди выезжали из дома в каретах под «цок-цок-цок». Позже стали выезжать на поездах под «ту-ту-ту».
Между этим «цок-цок» и «ту-ту» мир стал беспрецедентно удобным и быстрым.
Гу Вэйцзин представлял будущее именно так: люди всегда будут выезжать на «поездах», просто будет изобретаться всё больше и больше разнообразных поездов.
Раньше поезд мог идти из Лондона в Бирмингем.
В будущем поезд может отправиться с Земли к Большому и Малому Магеллановым Облакам.
Тот разговор с господином Ленивцем стал первым случаем в жизни Гу Вэйцзина, когда он всерьез задумался над этим вопросом: если всё то, что ты считаешь своей незаменимой ценностью, можно скопировать тысячу раз за одну секунду.
С точки зрения технической сложности между так называемой «Моной Лизой» и туалетной бумагой нет никакой разницы.
В чем тогда смысл твоего существования?
Миру ты больше не нужен.
Хорошо.
Держа в руках кисть, Гу Вэйцзин поначалу думал, что он — пассажир, сменивший «цок-цок» на «ту-ту», но, оглянувшись назад... Ой, погодите-ка... Оказывается, я — та самая «лошадь», что тянет повозку!
Забавно.
Появились поезда, и все лошади остались без работы, миру больше не нужно столько лошадей. Когда породистая лошадь ломает ногу и теряет свою ценность для скачек, ее концом зачастую становится эвтаназия.
Обычным лошадям пришлось еще хуже.
Куда же делось огромное количество списанных лошадей в Северной Америке, которая в то время обладала одним из крупнейших в мире ресурсов тягловой силы?
Поначалу он был полон уверенности.
В конце концов, политика защиты животных была такой жесткой, процветала культура ковбоев, в фильмах ковбои целыми днями нежничали со своими лошадьми, к тому же страна обладала самыми богатыми в мире пастбищами и сельхозугодьями.
Гу Вэйцзин также знал, что по моральным соображениям многие люди в то время отказывались есть конину, считая это жестоким.
В американских сериалах ковбои, видя смерть своей лошади, часто горевали больше, чем если бы сами получили пулю.
В его воображении табуны лошадей свободно скакали по просторам американского штата Иллинойс, ведя счастливую пасторальную жизнь. В кадрах, напоминающих съемку длиннофокусным объективом, в лучах заходящего солнца старый одноногий ковбой стоит у околицы и свистит.
Прибегает старая лошадь.
Старый ковбой хлопает ее по голове.
О, бро! Мой старый напарник, ты выполнил свой долг, а теперь беги на свободу!
Растроганный Гу Вэйцзин специально погуглил этот вопрос и обнаружил, что ответом были — э-э, консервы.
Да.
Американцы не особо едят конину.
Так что это были лошадиные, черт возьми, собачьи консервы.
Компания Чаппель Бразерс, расположенная в городе Рокфорд, штат Иллинойс, в 1922 году выпустила первые в мире консервы для собак под названием Кен-Л Рэйшн. Основным ингредиентом была конина рабочих лошадей, которые из-за старости или травм больше не могли трудиться.
Как только эти консервы появились, они мгновенно стали популярны во всей Америке. Компания Чаппель Бразерс в одночасье превратилась в гиганта индустрии, за год забивая около пятидесяти тысяч старых лошадей.
Так и появился этот вид товаров — консервы для домашних животных. В энциклопедии также было отмечено, что переработка продуктов животного происхождения, которые не употреблялись людьми или выбраковывались, в сырье для других товаров была обычной практикой почти для всех ранних компаний по производству кормов для животных.
Гу Вэйцзин даже нашел на видеохостинге рекламный ролик той консервной компании, выпущенный специально для любителей животных, выдержанный в стиле американских плакатов той эпохи.
Пышногрудая блондинка в образе домохозяйки, в фартуке, выглядящая очень добродетельной и кроткой, стоит у раковины, рядом накрыт семейный ужин.
Домохозяйка выкладывает из консервной банки большую ложку дымящегося мясного фарша на чистую белую фарфоровую тарелку, а рядом лежит щенок корги с повязанной салфеткой.
Внизу красовался черный слоган на английском языке:
«Вы все еще игнорируете их жизнь? По сравнению с объедками, они, как члены семьи, заслуживают лучшего обращения! Консервы для домашних животных Золотая медаль, 100% чистое мясо!»
Как члены семьи, они заслуживают лучшего обращения.
Гу Вэйцзин поднял взгляд от экрана телефона и, глядя на А Вана и Августа, которые с аппетитом уплетали еду перед кормушкой, почувствовал, как на душе стало тоскливо.
Ешьте, ешьте.
Только и знаете, что есть целыми днями.
Если однажды разозлите меня, ты, А Ван, завтра же перейдешь на вегетарианскую диету, понял!
Сами по себе консервы для животных не заслуживают порицания, как и коммерческая деятельность консервных компаний — она даже весьма продумана: они точно нашли доступное и дешевое сырье, обнаружили свободную нишу голубого океана в повседневных потребительских привычках общества и вывели на рынок столь успешную новую категорию товаров.
То, что они гребут деньги лопатой и стали лидерами в консервной индустрии, уже все доказало.
Но...
А как же его закат, хромой старый ковбой и та прекрасная пасторальная жизнь?
Из любви к животным, ради обеспечения им лучшей жизни, из-за морального давления и отказа от употребления конины... значит, решение состоит в том, чтобы мелко порубить старую рабочую лошадь на фарш и скормить собакам? Это же чистой воды издевательство над тем, кто не может выбраться из консервной банки и со всей силы заехать копытом тебе по челюсти!
Слишком черный юмор.
Гу Вэйцзин долго разглядывал эту рекламу товара; в этом плакате, проповедующем любовь к животным, он внезапно уловил тот же смысл, что и в любви старой графини Елены к искусству.
За последние два столетия образ лошади претерпел колоссальные изменения. Для самих лошадей — по крайней мере для тех, из кого не сделали консервы, — прекращение работы на человека не обязательно является чем-то плохим. Но для человеческого общества в целом лошадь когда-то была важнейшей составляющей, а теперь зачастую ее можно увидеть лишь на картинках или по телевизору.
Из важного семейного актива она превратилась в некий образ воображения.
Гу Вэйцзин читал Из Африки, и эпиграфом к этой книге были три фразы: Скакать верхом, стрелять из лука и говорить правду. Позже он читал личное интервью автора Из Африки, датской баронессы Карен Бликсен, данное журналу Пари ревью в прошлом веке.
Бликсен питала к лошадям необычайно глубокие чувства.
В том интервью баронесса с глубокой печалью сказала редактору журнала: Нынешние дети больше не ездят верхом.
Гу Вэйцзин прошел профессиональную подготовку, поэтому обычно он воздерживался от едких замечаний.
Разве что если совсем невмоготу.
«Эх, нынешние дети уже совсем не ездят верхом».
Разве нормальный человек может такое сказать? У какого порядочного человека в детстве дома было целое поместье с конюшней?
Гу Вэйцзин закончил читать интервью с датской баронессой Карен Бликсен, взглянул на фотографию в поместье, где маленькая Анна сидела в седле боком, и со всей серьезностью заметил австрийской графине Анне-Илене: «Только такие люди, как вы, могут говорить подобные вещи и не чувствовать неловкости».
Отбросив эту сильную, оторванную от реальности ауру богатой наследницы, теперь, перечитывая эту фразу, он в какой-то степени понимал, что именно она хотела выразить.
Лошади когда-то имели для Бликсен огромное эмоциональное значение.
Они были частью жизни.
Теперь же лошади перестали быть важны.
Гу Вэйцзин подумал: не случится ли однажды в будущем так, что человеческая ценность, подобно ценности лошадей, будет полностью заменена в совершенно новом обществе, которое невозможно даже вообразить.
С хорошей стороны.
Нас не закатают в консервные банки, наверное, скорее всего, может быть, и нет... Если только будущее общество не превратится в Матрицу или Терминатора, то, пожалуй, не закатают.
Но с другой стороны.
Даже если это не будет Матрица или Терминатор, с большой долей вероятности это также не будут Звездные войны, Звездный путь или Киберпанк 2077.
Не будет войны между людьми и компьютерными чипами, не будет и джедаев, размахивающих световыми мечами и прыгающих туда-сюда в танце, напоминающем художественную гимнастику.
Просто... мы станем совершенно не важны.
Когда будет создана машина, способная во всех отношениях заменить твои способности, то перед лицом этого дублера, превосходящего тебя во всем.
В чем тогда будет твой личный смысл? Станет ли в ту эпоху человечество как единое целое подобно стремительным боевым коням, которые поблекли в жизни общества и в итоге превратились лишь в образы на картинках?
Кто знает.
Гу Вэйцзин не знал.
Гу Вэйцзин сказал Господину Ленивцу: он верит в смысл самого процесса мышления, а ответ сам по себе может быть важен, а может и нет. Даже если завтра кто-то сообщит тебе окончательный ответ на вопрос о Вселенной, ты все равно должен попытаться понять, в чем заключался ее окончательный вопрос.
Для вселенной, для природы, для всего сущего не имеет значения, есть ли у человека смысл. Это имеет значение только для самого человека. Поэтому человек должен мыслить. Эти слова звучали красиво, четко и решительно, но на самом деле Гу Вэйцзин уклонился от самой сути вопроса. Он... не мог дать ответ. Словно ученик перед последней большой задачей на экзамене: он понимает, что даже не может разобрать условие, и поэтому поднимает руку: «Пусть я не знаю решения, но... я постараюсь исписать весь черновик». Он надеялся, что учитель поставит ему балл из жалости. Таков был ответ Гу Вэйцзина — он был тем самым отчаявшимся учеником, который пишет слово «Решение», а затем просто переписывает условие задачи в поле для ответа. Хорошая новость заключалась в том, что Гу Вэйцзин считал, что ему и не нужно отвечать на этот вопрос. Он всего лишь художник, и какое ему дело до машин, которые появятся через двести лет? Люди по своей природе полны двойных стандартов: графиня Илена обожает искусство, консервная компания Чабейнин радеет за животных, а Гу Вэйцзин любит размышлять над философскими вопросами. Он верил, что в университетах полно профессоров и людей гораздо умнее его, и что ученые с выдающимся интеллектом уже размышляют над этой проблемой. Разве он вправе давать ответы? Какое дело Гу Вэйцзину до того, что через двести лет профессия художника исчезнет? Разве он действительно в силах что-то предпринять или, наоборот, чего-то не делать, чтобы изменить это? Возможно, мир погубят вовсе не только супермашины. Это как с глобальным потеплением: все знают, что оно принесет катастрофы, а повышение уровня моря затопит города, но какое это имеет отношение к Гу Вэйцзину, который летит над Атлантикой на реактивном самолете Дассо, оставляя за собой огромный углеродный след? И какое это имеет отношение к тому, что он собирается заказать еще один самолет! Если и затопит, то сначала Нидерланды, а он уже сбежал, прихватив с собой голландскую корову — пусть об этом беспокоятся Рембрандт и Рубенс. А когда он разъезжал по Германии на своей малолитражке Поло с двигателем 1.5, белые медведи уже выстроились в очередь, чтобы поблагодарить его! Какое лицемерие.
Забавным было то, что Гу Вэйцзин внезапно обнаружил: в конечном итоге ему все равно придется столкнуться с этим вопросом.
Срок сдачи работы — не двести лет, и время, когда боевые кони теряют свою ценность, — тоже не двести лет.
А семь лет.
Супермашина, которая во всех отношениях — в мазках, в пластике — превосходила бы его самого, еще не была изобретена.
Но появился Хантер Булл.
Гу Вэйцзин очень внимательно, раз за разом пересматривал видео той трехчасовой прямой трансляции. Если бы у Хантера Булла было достаточно времени, чтобы написать ее в том же размере...
Это была бы не картина со степенью копирования в 99% или 100%, а картина на 120%.
Она не просто была бы на ступень ниже подлинника.
Она была бы... даже на ступень выше подлинника.
Конец главы
http://tl.rulate.ru/book/130667/9575548
Готово:
