Такое хлопотное дело, по логике вещей, лучший способ справиться с ним - это, как сказал старина Ян, притвориться черепахой, втянув голову в панцирь.
Меньше делаешь - меньше ошибок.
Не делаешь - нет ошибок.
Спокойно пережить выставку - лучше всего.
В восемнадцать лет засветиться на международной биеннале - это, конечно, не беспрецедентно и не небывало, но всё же немалое достижение, один на миллион.
Когда выставка закончится, по словам брата Яна... он, Гу Вэйцзин, тоже сможет считаться фигурой!
Но дело брата Хао преподало Гу Вэйцзину урок.
Настоящие проблемы никогда не решаются, если зарыть голову в песок, притвориться страусом или черепахой.
Ты можешь бежать.
Бежать без остановки.
Но однажды оно всё равно найдёт тебя, позвонит в твой дверной звонок и загонит в угол.
Вместо того, чтобы забиться в угол и в страхе ждать неведомой опасности.
Лучше надеть свою лучшую одежду, приколоть к груди розу, взять в руки посох с девятью кольцами, постучать в дверь судьбы и, войдя, сказать: "Добрый день".
Так называемая судьба - это то, с чем ты должен смело встретиться лицом к лицу.
Некоторые советы старины Яна Гу Вэйцзин счёл очень разумными.
Он не имел права не прислушаться к опыту старшего арт-ассистента, который много лет проработал в этой сфере.
Поэтому.
Гу Вэйцзин послушно достал телефон и нашёл контактные данные Хэнкса, агента галереи "Маши".
Он посмотрел на мировое время на телефоне, в данный момент в часовом поясе собеседника была глубокая ночь.
Звонить было неудобно.
Поэтому Гу Вэйцзин написал короткое письмо, в котором кратко изложил ситуацию, в которой он сейчас находится, выставку, семинар на выставке, а также странное, то холодное, то горячее, отношение ассистента оргкомитета, и выразил надежду на получение профессиональной помощи от собеседника.
Но были и некоторые советы, к которым у Гу Вэйцзина был свой, иной подход.
У него и у старины Яна был совершенно разный жизненный опыт, и они были совершенно разными людьми.
Например... спрятаться за спиной Сакаи Сёко и оставить всё ей.
Обратиться к господину Цао?
Это, должно быть, был бы правильный выбор.
Если бы это было действительно необходимо, Гу Вэйцзин бы так и сделал.
Но раз уж после его приезда в Сингапур старый господин Цао Сюань не захотел встречаться с ним, желая, чтобы он сам со всем разобрался.
Тогда.
Как Гу Вэйцзин сказал старине Яну: "Хорошо, предоставьте это мне".
Он хотел своими силами справиться со всеми подводными течениями на выставке.
Гу Вэйцзин хотел стать великим художником, и некоторые вещи он должен был решать сам.
Единственная разница заключалась в том, решать ли их сейчас или... через десять, двадцать лет.
Разница между мальчиком и мужчиной в том, что мужчина не должен думать, что можно спрятаться за крыльями того или иного взрослого, плакать и ждать, пока кто-нибудь протянет ему руку помощи.
Сейчас он попытается справиться сам, а если возникнут проблемы, если действительно ничего не получится.
Он всегда может вернуться и обратиться к господину Цао.
Через двадцать лет.
Он будет один стоять на сцене, всё ещё неопытный, как незрелый ребёнок, и не будет взрослого, который мог бы ему помочь.
Гу Вэйцзин встал.
Он стоял у окна отеля и смотрел на город.
Оживлённый город был залит лучами послеполуденного солнца, красные такси проезжали по тенистым аллеям городских скоростных дорог, как первый изменивший цвет кленовый лист в конце лета - начале осени.
Пылающий, как огонь.
Он спокойно смотрел на оживлённое движение на дороге.
Вдруг.
Гу Вэйцзин снова взял телефон со стола и нашёл контактные данные ассистента куратора.
Он не стал отправлять сообщение.
А сразу позвонил.
"Пип, пип, пип..." В телефоне раздавались долгие гудки, пока звонок не был автоматически сброшен из-за превышения времени ожидания.
Похоже, телефона не было рядом с собеседником.
На лице Гу Вэйцзина не отразилось никаких эмоций.
Он выбрал повторный набор.
Менее чем через минуту звонок снова был сброшен из-за отсутствия ответа.
Гу Вэйцзин снова набрал тот же номер.
В этот раз.
Когда прозвучал четвёртый гудок, звонок наконец-то был принят.
"Спасибо, что не добавили мой номер в чёрный список, я действительно немного беспокоился, что вы так поступите, мисс Лэмплин".
Сказал Гу Вэйцзин в трубку с улыбкой.
Он знал, что она так не поступит.
Нет.
Не поступит.
Она была профессиональным ассистентом, ответственным за связь с участниками выставки и ассистентами участников.
Неприязнь, холодность и отчуждение были в допустимых пределах, даже притворство занятостью и случайный ответ на звонок.
Но "добавить в чёрный список" - это было бы слишком преднамеренно.
"Эй! Сейчас не лучшее время для разговоров, знаете ли, я сейчас занимаюсь приёмом важного VIP-художника! Пожалуйста, не надо снова и снова..." На другом конце провода послышался голос женщины, говорящей очень быстро.
Она очень старалась скрыть это, но в её голосе всё равно проскальзывало не до конца скрытое раздражение.
Или же.
Эта ассистентка куратора на самом деле не так уж и старалась скрыть своё отношение к Гу Вэйцзину.
"Извините, мне очень жаль, что я вас беспокою, но у меня возникли проблемы с выставкой. Вы - мой единственный официальный контакт с оргкомитетом на время выставки. Я не VIP, но принимать меня и отвечать на мои вопросы - тоже ваша работа, если у меня есть какие-либо вопросы или недопонимания по поводу выставки, я должен связаться с вами, а в экстренных случаях я могу звонить 24 часа в сутки—"
Гу Вэйцзин сделал паузу.
"— По крайней мере, так написано в официальном приглашении, которое мне прислал оргкомитет".
"Я что-то не так понял? Если да, то дайте мне номер телефона сотрудника, который отвечает на вопросы участников выставки, и можете вешать трубку. Я приношу извинения за то, что побеспокоил вас".
Молчание.
На другом конце провода, похоже, раздумывали, как ответить, или стоит ли просто повесить трубку.
Через несколько секунд.
Раздался усталый вздох женщины.
Она не повесила трубку и не смогла вытащить из кармана кучу телефонных номеров, чтобы швырнуть их в лицо Гу Вэйцзину и заставить его замолчать.
"Это я".
Она, похоже, скривила губы.
"У меня возникла экстренная ситуация, и вы - тот сотрудник, который отвечает за мой приём, я правильно понимаю?" Ещё раз уточнил Гу Вэйцзин.
"Да. Если у вас есть какие-либо вопросы о процессе выставки, датах или программе мероприятий, вы можете задать их мне". Лэмпли перешла на официальный тон, как у автоответчика телефонной компании, похоже, собираясь сделать всё как надо, чтобы не дать этому назойливому парню ни единого шанса устроить скандал и раздуть из мухи слона.
"Добро пожаловать на Сингапурскую биеннале искусств, я рада вас обслужить". Сказала она тоном, который звучал совсем не радостно.
"Итак, в чём проблема?" Ассистент куратора собралась с духом.
"Я хотел бы попросить вас об одном одолжении".
Гу Вэйцзин сказал "попросить", но в его спокойном тоне не было слышно особой просьбы.
Он просто молча смотрел на город за окном: "По поводу выставки—"
"Эй. Молодой человек, давайте не будем об этом, хорошо?"
Ассистент куратора, казалось, была уверена, что знает, что он хочет сказать.
Учитывая, что она сама только что дала ему от ворот поворот, это и не было чем-то сложным для понимания.
"Парень, ты, наверное, что-то не так понял".
Она про себя усмехнулась, какой же этот парень наивный.
Неужели тот факт, что ассистент куратора отвечает за бытовые вопросы художников во время выставки, означает, что любому, кто позвонит, нужно выделить дополнительный стенд?
Что за странная логика.
Задолго до него звонили люди куда более весомые.
Кроме унижения.
Какой смысл ему звонить ей?
Какой смысл ему загонять её в угол своими словами?
Никакого смысла.
Смешно.
Ей даже не нужно было применять технику "отфутболивания".
Если бы этот парень посмел заикнуться по телефону о каком-то дополнительном стенде, она бы сразу же влепила ему пощёчину "шлёп, шлёп, шлёп".
Сам напросился.
"Как ассистент куратора, я буду рада оказать вам разумную помощь в пределах моих возможностей". Бонни Лэмплин выделила слово "разумную", произнеся его с нажимом.
"Чтобы обеспечить справедливость выставки, я также обязана отклонять любые необоснованные фантазии. Вы понимаете, о чём я?"
"Если вы заблудились в городе, потеряли паспорт и вас допрашивает полиция, у вас внезапно поднялась высокая температура или вы сломали ногу, спускаясь по лестнице, то звонить по этому номеру - совершенно правильно".
В её голосе прозвучала скрытая насмешка.
"Но если вы звоните по этому номеру, чтобы попросить об особом отношении к вам на выставке, то не стоит и начинать. Молодой человек, я советую вам не ставить меня в неловкое положение и не позориться самому. Не думайте, что вы какой-то особенный. То, что вы в восемнадцать лет попали в основную зону Сингапурской биеннале, - это уже большая удача. На вашем месте я бы научился довольствоваться тем, что есть, и ценить это".
Ассистентка куратора усмехнулась.
"Этот телефон - не телефон Санта-Клауса, и вы не можете считать меня деревом желаний. Итак—"
На том конце провода.
Лэмплин тайком подняла "руку", готовясь в любой момент влепить мощную пощёчину.
"Итак, я спрашиваю вас ещё раз, есть ли у вас ещё какие-либо вопросы по поводу этой биеннале?"
"Да".
Гу Вэйцзин кивнул и без колебаний озвучил свою просьбу.
"Я хотел бы встретиться с мистером Тонксом, лицом к лицу, возможно... сегодняшний вечерний приём - это хорошая возможность?"
А?
Заготовленная Лэмплин пощёчина застыла в воздухе.
Ассистент куратора слегка опешила.
Это было не то, чего она ожидала от собеседника.
Но тут же.
Женщина усмехнулась.
Ну что ж.
Всё равно он витает в облаках.
Будучи куратором этой биеннале, возможно, самым важным человеком на художественной выставке, разве Тонкс может встретиться с обычным художником, который просто позвонил и сказал, что хочет его видеть?
Её "пощёчина" не вылетела, но поднятая в душе "рука" не опустилась, оставаясь в напряжении.
"Я не вижу в этом никакой необходимости, по поводу всех вопросов, касающихся биеннале, вы можете обратиться непосредственно ко мне".
Спокойно сказала она.
"Включая закулисные подробности предстоящего симпозиума в Центре искусств Марина-Бэй?" - спросил Гу Вэйцзин.
"Какие могут быть закулисные подробности? Обычный симпозиум. Как и все научные лекции в мире, ничего особенного".
Лэмплин насторожилась.
Что-то он услышал?
"Похоже, вы не можете ответить на все мои вопросы о биеннале".
Сказал Гу Вэйцзин с улыбкой: "Поэтому встреча с куратором, мистером Тонксом, очень важна, не так ли?"
"Художественная выставка справедлива. Молодой человек, она справедлива".
Сказала Лэмплин: "Каждое пространство в павильоне было специально спроектировано и имеет своё особое назначение. Я не думаю, что встреча с куратором заставит его передумать и выделить вам дополнительный стенд во время выставки. Независимо от того, называется ли ваша картина специально "Шум мира"".
"Нет. Мисс, вы с самого начала неправильно меня поняли".
Гу Вэйцзин покачал головой.
"Я звоню не для того, чтобы попросить для себя дополнительный стенд или сменить выставочную работу. Точно так же, как вы ошибаетесь, думая, что я специально назвал свою картину "Шум мира", чтобы понравиться жюри".
"Одна очень хорошая девушка сказала мне. Есть ли сожаление, зависит не от того, получил ли ты награду, а от того, создал ли ты лучшую работу. Если ты действительно создал выдающуюся работу, а оргкомитет отклонил твою заявку на участие—"
"Тогда сожалеть должен не ты, а сам оргкомитет". Сказал Гу Вэйцзин тоном констатации факта.
"Импрессионистам когда-то не разрешали участвовать в официальном французском Салоне, акварели Тёрнера, когда он переходил от реализма к изображению субъективных эмоций, были отклонены поставщиком художественных материалов, с которым он сотрудничал, потому что они не соответствовали вкусам высшего общества. Картины Рембрандта когда-то не были приняты мэрией Амстердама, потому что оскорбили правящего чиновника".
Мягко сказал молодой человек.
"И история раз за разом доказывала. Если работа действительно выдающаяся, то сожалеть об этом должен не сам художник".
"Поэтому изначально я не требовал, чтобы оргкомитет Сингапурской биеннале разрешил мне участвовать с этой картиной. Она называется "Шум мира" не потому, что тема этой Сингапурской биеннале - "Шум мира". Она называется "Шум мира", и поэтому Сингапурская биеннале ей подходит. Вот в чём причинно-следственная связь".
"Если бы ей не разрешили участвовать, то... я бы смирился с этим результатом, и, конечно, мне было бы жаль. Но если мистер Тонкс действительно решил, что эта картина не соответствует стандартам выставки. Тогда ладно, он куратор, это его выставка. Куратор - хозяин биеннале, его субъективный вкус определяет право на участие, и раз уж я приехал участвовать, я полностью принимаю это правило. А будет ли он сожалеть - думаю, история даст свой ответ".
Кто будет больше сожалеть, Гу Вэйцзин или Тонкс... история даст свой ответ.
Это были сильные слова.
Можно даже сказать, что в этих словах была некая дерзость, но дерзость не отталкивающая, а красивая.
Старина Ян был человеком, который умел угодить всем.
Угодить всем.
Поэтому он был скользким и хитрым, вертелся на месте, как юла, и даже если в душе у него и была какая-то искра ума, она была похожа на растёкшийся желток, смешанный с кучей анекдотов, и всё это слиплось в жирный комок.
У молодого художника должен быть стержень, чтобы мазки кисти, штрихи и изгибы были с костями и жилами, и картина была красивой.
У молодого мужчины тоже должен быть стержень, чтобы в общении с людьми он был сдержанным, но с остринкой, с кровью и плотью, как нефрит и орхидея.
И тоже красивым.
В своих словах Гу Вэйцзин привёл в пример Тёрнера, Рембрандта и импрессионистов - самых выдающихся личностей в истории искусства, самые яркие школы живописи.
Хотя ассистент куратора Бонни Лэмплин не любила Гу Вэйцзина.
К её удивлению.
Эти слова, услышанные ею, не показались ей такими уж резкими.
Лэмплин думала, что должна была прийти в ярость.
Но нет.
В сочетании со спокойным тоном молодого человека женщина, как ни странно, посчитала, что его слова звучат действительно убедительно.
Дело было не в том, что Лэмплин поверила в чушь о том, что куратор в будущем пожалеет об этом.
Дело было в том, что она поверила, что говорящий это Гу Вэйцзин, этот восемнадцатилетний юноша, в тот момент действительно так думал - вот в чём была убедительность.
Если сорока-пятидесятилетний художник будет кричать, что если вы откажете мне, то это всё равно, что отказать Рембрандту или Тёрнеру, и вы потом пожалеете!
Это прозвучит как желчная и кислая тирада неудачника.
Как самолюбование... увядшей кочерыжкой.
Но в устах восемнадцатилетнего юноши эти слова прозвучали как нельзя кстати.
Они звучали воодушевляюще.
Даже если это и самолюбование, то это самолюбование весенней, только что распустившейся розой или магнолией.
На мгновение мисс Лэмплин показалось, что это действительно похоже на Тёрнера.
(Тёрнер "Автопортрет" 1799 год)
В юности Тёрнер, на своей акварели с изображением Вестминстерского аббатства, тайком написал на переднем плане, на надгробии, имя "Уильям Тёрнер".
Он написал своё имя на гробу и был твёрдо уверен, что станет самым молодым членом Королевской академии художеств за всю её историю и после смерти будет похоронен в Вестминстерском аббатстве, где покоятся знаменитости.
Верили ли в это люди в то время или нет.
Но сам Тёрнер, когда брался за кисть, наверняка действительно так думал.
Это свойственная юным гениям бравада.
"Верите вы или нет, мисс Лэмплин, но я звоню вам не для того, чтобы просить о каком-то особом отношении на выставке".
Сказал Гу Вэйцзин.
Ассистент куратора открыла рот, собираясь закончить этот разговор парой язвительных насмешек.
Поколебавшись.
Она всё же тихо спросила.
"Молодой человек, так чего же вы хотите?"
"Справедливости". Сразу же ответил Гу Вэйцзин: "Вы говорите, что художественная выставка - это справедливое место, так вот, я считаю, что независимо от того, что меня ждёт на симпозиуме, я должен иметь возможность знать об этом. И я должен иметь возможность справедливо подготовиться. Я хочу лично встретиться с мистером Тонксом и поговорить с ним с глазу на глаз".
"Я же говорила вам, это всего лишь обычный симпозиум, вам нужно просто рассказать о своём исследовании. Если с вашей статьёй всё в порядке, чего вам бояться..."
Лэмплин пожала плечами.
Возможно.
Она тоже посчитала, что говорить об этом по телефону бессмысленно, и её голос постепенно затих.
Гу Вэйцзин тоже молчал.
Он уже высказал свою просьбу и просто спокойно ждал ответа.
"А если мистер Тонкс действительно занят и у него нет времени с вами встретиться?" - вдруг спросила ассистентка.
"Тогда я серьёзно подумаю о предстоящем симпозиуме". Не задумываясь, ответил Гу Вэйцзин.
"Подумаете? Если я правильно понимаю, вы используете лекцию, которую оргкомитет организовал для вас в Центре искусств Марина-Бэй, чтобы угрожать оргкомитету".
Ассистент куратора фыркнула, её рассмешила странная и непонятная логика этого молодого человека.
Это было так же смешно, как если бы загнанный в угол подозреваемый взял в заложники своего сообщника и угрожал полиции.
Такое вполне можно было бы включить в специальный выпуск "Неуклюжие воры" на телевидении.
"Я не считаю это угрозой, но если вы действительно хотите так это понимать... пожалуйста". Сказал Гу Вэйцзин.
"Могу я спросить, как вы собираетесь угрожать? Вы собираетесь отказаться от участия в предстоящей лекции в Центре искусств Марина-Бэй? Серьёзно".
Спросила женщина с игривым любопытством.
"Советую вам хорошенько подумать, это не детские игры".
По правде говоря.
Ассистент куратора действительно не боялась, что Гу Вэйцзин исчезнет с выставки или внезапно объявит об отмене интервью.
Это был бы выстрел себе в ногу.
Да.
То оргкомитет объявляет об одном заседании, то о другом, то меняет расписание, то симпозиум отменяется.
Это выставит всю Сингапурскую биеннале в неловком свете, покажет, что она организована кучкой безголовых мух, и заставит кучу судей хвататься за поясницу.
Возможно, даже команда журнала "Масляная живопись" разозлится и напишет пару ворчливых строк.
Но это будет всего лишь неловкость.
В худшем случае это сведёт на нет все старания Тонкса перед мисс Илейн, которые он "гав, гав, гав" столько дней, и что с того?
Главный докладчик сорвался, сбежал.
Это не вина организаторов, по крайней мере, основная ответственность лежит не на них.
Тонкс же не может погнаться за ним, укусить за задницу, притащить обратно к мисс Илейн и заставить дать интервью, держа за голову?
Не говоря уже о том, что если такое произойдёт, Цао Сюань, возможно, окажется в ещё более неловком положении, чем оргкомитет Сингапурской биеннале.
Что касается Гу Вэйцзина.
Он должен быть сумасшедшим, чтобы так поступить.
Сможет ли он очистить свою статью от подозрений на симпозиуме - это одно, попадёт ли он в ловушку, расставленную командой интервьюеров - это другое.
Неважно, велика вероятность или мала.
Появившись перед камерой, он, по крайней мере, имеет возможность высказаться, и, по крайней мере, имеет шанс очистить себя от подозрений и не попасть в ловушку.
А внезапно бросить всё - что это за чертовщина!
Со стороны это выглядит так, будто у него на лбу написано большими буквами: "Я виноват".
Это же "Масляная живопись" - самый влиятельный журнал художественной критики, который лично проводит интервью.
Это же Центр искусств Марина-Бэй - главная площадка этой биеннале, где проходит симпозиум.
Любое из этих событий, для непосвящённых, - это большая удача, которую днём с огнём не сыщешь.
http://tl.rulate.ru/book/130667/5812352
Готово:
