"О-о-о... Помню, в том году в Лондоне, на праздновании юбилея Королевы, я был в отеле рядом с центром Тейлор, о, там есть пончики..."
Из офиса позади неё доносился голос дяди Сакаи с классическим японским акцентом и сильным пришепетыванием.
Он громко смеялся и что-то говорил куратору Тонксу, время от времени хлопая по столу, его тон был таким же бодрым, как у героя эпохи Сэнгоку.
Некоторые слова произносятся очень громко, смех очень громкий, и слушатель слушает очень внимательно.
Но это как огромный камень, упавший в озеро.
Раздаётся всплеск, брызги разлетаются во все стороны, а затем не остаётся и следа - например, Лондон, празднование, "отель" на берегу Темзы.
Это всего лишь необходимые связующие масло и смазка в социальных ситуациях.
Сакаи Сёко чувствовала, что это похоже на "падежные частицы" в японском языке - своего рода служебные слова, не имеющие никакого реального значения, встроенные в предложение, или на "чжи, ху, чжэ, е" в древнекитайском языке.
Уровень китайского языка мисс Сакаи Сёко невысок, но японская классическая литература во многом происходит от цитирования и трансформации "китайских книг", поэтому на уроках в японских школах изучают определённое количество классического китайского языка.
Чжи, ху, чжэ, е.
Чжи, ху, чжэ, е.
Они не имеют реального значения, но если их убрать из стихов и песен, дыхание не будет плавным, и пение станет сухим.
Мудрецы и конфуцианцы могут использовать их, чтобы писать статьи о классических текстах с величественной атмосферой, могут заставить законы, по которым работает мир, соответствовать этикету и правилам с помощью предложений, начинающихся с "чжи, ху, чжэ, е".
"Толстоголовые" обыватели в человеческих отношениях также могут использовать их, чтобы придать себе вид, создать видимость артистичности.
Это не хорошо и не плохо, не золото и не камень.
Вставленное в золото, оно становится золотом, вставленное в сухое дерево и серый камень, оно становится сухим деревом и серым камнем.
Вставленное в тело дяди средних лет весом двести тридцать фунтов, любящего пончики, оно будет источать запах пончиков, приготовленных из муки, молока, дрожжей и выпечки.
Дело не в словах.
Дело только в человеке, который говорит.
Голос отца, разговаривающего с куратором, доносился из-за двери, казалось, он постоянно упоминал её.
Сакаи Иссэй говорил, Тонкс слушал.
Сакаи Иссэй не говорил, Тонкс не слушал.
Пока её отец остаётся влиятельным художником, пока состояние её отца по-прежнему входит в десятку лучших в Японии, пока куратор Тонкс по-прежнему хочет расширить свои связи и познакомиться с дядей Сакаи. И дядя Сакаи тоже хочет, чтобы его дочь получила некоторое внимание и возможность показать себя на выставке.
Тогда двое, естественно, будут сидеть в офисе и вместе громко смеяться.
Говорящий получил удовлетворение, слушающий получил отклик, так и завязалась "дружба", этого достаточно.
Слова в предложении можно заменить любыми синонимами в мире.
Дядя Сакаи рассказывает историю о том, как он ел пончики в отеле на берегу Темзы, наблюдая за празднованием юбилея королевы.
Они оба будут смеяться.
Дядя Сакаи рассказывает историю о том, как он ел пончики в тропическом лесу Экваториальной Гвинеи, наблюдая за тем, как бурый медведь и бегемот дерутся в грязи.
Они оба тоже будут смеяться.
Важно только то, что Сакаи Иссэй привёл свою дочь на выставку, и всё стало по-другому.
Даже...
Если она носит фамилию "Сакаи", её зовут "Сакаи Сёко", её имя появилось на стенде, то по сравнению с обычными участниками всё уже по-другому.
Сингапурская биеннале - это не какая-то второсортная выставка.
Они не вручат ей приз только из-за её имени, даже если бы её звали не Сакаи Сёко, а Кусама Яёи.
Но она может получить лучший стенд, лучшие рекламные ресурсы и даже может в последний момент решить привезти ещё одну картину для участия в выставке.
Это уже другое дело.
Эффект известности - это тёмная сторона присуждения наград, которой трудно избежать многим самым известным и старейшим международным художественным выставкам.
Чем более коммерциализирована выставка, тем сильнее это проявляется.
Даже если Сёко знает, что она является прямым бенефициаром этого эффекта.
Но она также знает, что это всё ещё несправедливая тёмная сторона. Другим приходится прилагать гораздо больше усилий, чтобы оказаться на той же стартовой линии, что и она.
Есть и такие слова, которые говорящий произносит очень тихо, а слушающий, кажется, тоже о чём-то задумался, опустив голову, и слушает не очень внимательно.
Но это как огромный камень, упавший на песок.
Сначала раздаётся лишь глухой звук "пуф".
Но как бы ни дул ветер, как бы ни шёл дождь, весенние заморозки и осенние дожди, смена жары и холода, он всё равно будет лежать там.
Важен не только говорящий.
Но и сами слова.
Даже если сначала ты не понимаешь смысла слов, ты всё равно будешь постоянно ощущать их вес, пока в один прекрасный момент, спустя очень долгое время.
В какой-то неожиданный момент.
Внезапно.
Ты разразишься слезами.
Чем позже ты поймёшь, тем больше будет слёз.
Например, то, что мама сказала папе: "Я не могу вынести, как я, плача, возвращаюсь к отцу и признаю своё поражение... Если ты действительно готов так опрометчиво закончить свою жизнь - пожалуйста, сначала столкни меня, а потом прыгай сам. Только помни, что я отдала себя от своего отца другому мужчине, в которого я верила, что он будет заботиться обо мне, твоя трусость убивает не только тебя, но и другого человека, который тебя любит".
Например, то, что сказала ей мисс Мона: "Выбрать кокос или розу? Когда я держала кокос в руках, даже если это был тяжёлый золотой кокос, я всё ещё думала о прошлом, и в этот момент я вдруг поняла - возможно, с самого начала я ошиблась в том, чего хочу".
Или, например.
Те "я люблю тебя", которые она и Гу Вэйцзин говорили друг другу, и невысказанное, безмолвное прощание.
Сёко родилась с достатком, о котором Мона Сандну мечтала, но не могла достичь.
Поступить в хороший университет.
Выиграть художественный конкурс.
Подписать контракт с галереей и стать художником.
...
Всё это, к чему другие тянутся на цыпочках, толкаясь и прилагая все усилия.
Для Сёко, когда она проявила свой художественный талант, и даже когда она только родилась, всё это было легкодоступно.
Моне нужно выбирать между розой и кокосом.
А она - та самая принцесса, живущая на воздушном шаре, окружённая сотней роз и сотней кокосов, о которой говорила Мона.
"Хочешь перевестись в Янгон - переводись в Янгон, хочешь поступить в какой-нибудь университет - поступай в какой-нибудь университет. Хочешь подписать контракт с галереей и открыть выставку - подписывай контракт с галереей и открывай выставку", - в ушах мисс Сакаи снова зазвучали слова Моны, похожие на пение, перед уходом из кафе в тот день: "Я Сакаи Сёко, мой отец - Сакаи Иссэй, моя семья стоит миллиарды, я могу получить всё, что захочу".
Нет.
Если бы это было сегодня.
Сакаи Сёко сказала бы Моне, что даже тот, кто родился с сотней роз и сотней кокосов. Она не всегда может получить всё, что захочет.
В какой-то момент жизни ей всё равно придётся столкнуться с выбором между двумя вариантами, например, "десять тысяч кокосов" или "десять тысяч роз".
Или, например, карьера художника и любовь любовника.
Стать идеальным художником?
Или стать идеальным любовником?
Сакаи Сёко родилась с художественными ресурсами, недоступными для обычных людей, но Сёко не чувствует себя из-за этого растерянной.
Не будучи скромной.
Сёко всегда считала, что её чистое стремление к искусству намного превосходит стремление обычных сверстников.
В течение последних восемнадцати лет.
Живопись была её другом, учителем и даже любовником.
Мазки кисти похожи на музыку, они не похожи на западный двенадцатиступенный равномерно темперированный строй, обладающий математически точным ритмом.
Это изменчивые песни и крики рыбаков в порту, с естественным ритмом приливов и отливов, которые поднимаются и опускаются вместе с фазами луны и вечно звучат во сне.
Когда другие девочки играли в куклы Барби, Сёко рисовала.
Когда другие девочки смотрели сериалы про айдолов и обсуждали, кто красивее - Фурукава Юки или Огури Сюн, Сёко рисовала.
Когда дядя Сакаи ел якитори с куриными ножками и зелёным луком, якитори с мясом и сливой шисо, якитори с куриным филе и васаби..., Сёко рисовала, когда дядя Сакаи ел шоколадные пончики, пончики с орео, пончики с корицей и тыквой, пончики с малиновым джемом..., Сёко всё ещё рисовала.
Поскольку она родилась на воздушном шаре и ей не нужно карабкаться по лианам, чтобы подняться в облака.
Поэтому её характер спокойный и отрешённый.
Она рисует не ради славы, не ради того, чтобы получить какую-то награду, не ради того, чтобы подписать контракт с галереей, она рисует, чтобы выразить себя.
Ей просто нравится рисовать.
Она считает, что может отдать всё ради достижения величия на пути искусства.
Аналогично.
Она влюбилась в кого-то не ради богатства, славы или статуса, ей просто нравится Гу Вэйцзин.
Она считает, что они будут вместе всю жизнь.
Всего несколько месяцев назад Сакаи Сёко даже думала, что она и Гу Вэйцзин станут путеводными звёздами друг для друга на пути искусства.
Что, если.
Эти две вещи противоречат друг другу?
Что, если.
Ценой величия является отказ от полноты и счастья, как и у многих великих художников, которые заполняют свои полотна шрамами, оставленными поцелуями боли?
Сакаи Сёко не знает, что выбрать.
"Есть ли сожаление, зависит не от того, получили ли вы награду, а от того, приложили ли вы максимум усилий, и если вы это сделали, то... независимо от результата, сожаления нет".
Это очень верно.
Она приложила максимум усилий для художественной выставки.
Поэтому.
Независимо от результата Сингапурской биеннале, независимо от того, прославится ли она одной картиной или не получит ничего. Сакаи Сёко считает, что у неё не должно быть никаких сожалений.
Однако, отсутствие сожалений на пути искусства, не означает ли это, что на другом пути полно сожалений?
Некоторые художники настолько сильны, что несокрушимы.
Они самые стойкие, самые решительные, самые преданные альпинисты.
Они могут бросить всё ради продвижения вперёд, бросить чувства, бросить друзей, бросить любимых, и даже бросить... само счастье.
Взлёты и падения мирской суеты не важны, важно только достичь вершины и увидеть мир.
Сакаи Сёко когда-то думала, что она тоже такой преданный альпинист.
Она приехала в Сингапур.
И поняла, что ошибалась.
Выбрать кокос или розу? Когда ты держишь кокос в руках, даже если это тяжёлый золотой кокос, ты всё ещё думаешь о прошлом, и в этот момент ты вдруг понимаешь - возможно, с самого начала ты ошибся в том, чего хочешь.
Ей не нравится Мона.
Но в этом Сакаи Сёко вдруг осознала, что та девушка, идущая с чемоданом к терминалу аэропорта под проливным дождём в Янгоне.
Она сказала... очень верно.
Ветер просачивался сквозь щели в окне и развевал аккуратно подстриженную чёлку Сакаи Сёко.
Сакаи Сёко достала из кармана мобильный телефон.
И уставилась на чёрный экран.
Такое действие за последние две недели девушка совершала уже много-много раз.
Несколько месяцев назад.
Когда она смотрела на дождь у панорамного окна в отеле, влажный ветер тоже так же развевал её волосы.
Тогда ветер был прохладным, а её тело - горячим.
Сейчас ветер очень жаркий, а её тело - холодное.
Она чинно стояла у окна, её пышное тело, но с какой-то мукой, словно барельеф на алтаре.
"Ты можешь позвонить Сяо Гу!"
Увидев выражение лица дочери, белокурая тётя протянула руку, сильно потёрла её мягкие волосы, обняла Сёко за плечи и скривила губы.
Она всё время тайно следила за новостями из Янгона.
Госпожа Сакаи, естественно, видела новости о падении брата Хао.
Она не знает, что именно там произошло, и не знает, связано ли это с Гу Вэйцзином, а если да, то тем более не знает, как Гу Вэйцзин это сделал.
Это неважно.
Такие люди, как брат Хао, как только падут, это уже хорошая новость, которую можно праздновать с барабанами и гонгами.
Остальное - мелочи.
Даже если бы брат Хао не пал, это не обязательно было бы чем-то серьёзным. Госпожа Сакаи всегда считала, что самое главное - это чтобы дочь была счастлива.
"В любом случае, всё уже закончилось", - уговаривала белокурая тётя. "Цао Сюань добился для вашей статьи выступления на конференции через неделю, какая прекрасная возможность!"
"Пригласи его погулять. Я достала VIP-билеты в паддок команды Aston Martin. Мальчикам это нравится! Когда будет Гран-при Формулы-1, вы можете вместе сходить на гонку", - хмыкнула госпожа Сакаи.
"Если хочешь, просто встречайтесь почаще, я слышала, что он должен был приехать в Сингапур сегодня".
Дочь явно хочет увидеть его, сама не звонит и ей не даёт звонить, и выглядит такой удручённой, что нетерпеливая госпожа Сакаи очень беспокоится.
"Всё по-другому, мама", - сказала Сакаи Сёко, положив голову на плечо матери. "Именно потому, что всё закончилось, поэтому... всё по-другому".
У Сакаи Сёко было преданное сердце к живописи.
Пока она не обнаружила, что в жизни есть вещи поважнее живописи.
И её требования к отношениям тоже были предельно чистыми.
Когда Гу Вэйцзин стоял под навесом на набережной реки Янгон и махал ей рукой.
Сакаи Сёко просто плакала.
Она не обернулась, приложив все усилия.
Когда в аэропорту она получила прощальное сообщение от Гу Вэйцзина, и у неё было тысяча слов, но она не знала, что ответить.
Она не приложила все усилия, чтобы удержать его.
Поэтому.
Сакаи Сёко считает, что все эти страдания сейчас - это то, что она должна принять по праву.
Она сказала, что постарается стать непоколебимым якорем друг для друга, но не смогла.
Никто не будет требовать от восемнадцатилетней девушки приложить все усилия ради отношений, которые длятся всего полгода.
И никто не будет воспринимать слова любви, сказанные восемнадцатилетней парой в лодке на озере, как нерушимые заповеди, выкованные из золота и железа.
Никто не имеет на это права.
Нельзя.
Не должно.
И несправедливо.
Чувства молодых людей должны быть как летний дождь, то начинающийся, то прекращающийся.
Только мисс Сёко сама предъявляет к себе такие требования.
Первоначальное представление человека об обществе часто исходит от их родителей.
Дети - это тени, отбрасываемые родителями на солнце.
Мальчики становятся мужчинами.
Девочки становятся женщинами.
Они вырастают, создают семьи, начинают карьеру, но старые душевные шрамы часто сопровождают их всю жизнь.
Некоторые люди вырастают, выходя из боли и тени, оставленных им родителями.
Но есть и те, чей процесс взросления заключается в постоянном преследовании теней своих родителей.
Когда белокурая тётя любит кого-то, она изо всех сил борется и добивается, отдаёт всё, что может, не оставляя сожалений.
Даже стоя на крыше, она не бросила отца Сёко.
Представление Сёко о любви происходит отсюда.
У Сакаи Сёко есть упрямство и настойчивость в отношении любви.
Если в момент приближения бури она развернулась и решила уехать одна на машине.
Тогда, когда облака рассеются, дождь прекратится и засияет солнце.
Какое право она имеет позвонить и сказать: "Сегодня такая красивая луна, давай сходим выпить кофе"?
Это слишком уродливо.
Она не хочет становиться такой уродливой.
Брат Хао пал, Гу Вэйцзин приехал на выставку, Цао Сюань, похоже, через личные связи организовал лекцию в Центре искусств Эспланада, чтобы поддержать их.
Как будто всё складывается наилучшим образом.
Всё невероятно хорошо.
Именно из-за этого "хорошо" Сакаи Сёко уже поняла, чего хочет, но не может позвонить, он больше не нуждается в её помощи.
"Расстаться" - сказал он.
Значит, позвонить должен тоже он.
Дождь - вчерашний дождь, облака - прежние облака.
С падением брата Хао, тучи, нависшие над головой Гу Вэйцзина, рассеялись, и она навсегда потеряла возможность развернуться, взять в руки туфли на высоких каблуках и вернуться в прошлое, чтобы обнять его под дождём.
Придёт ли следующий дождь?
Будет ли у неё ещё шанс обнять его под дождём?
Надеяться, что придёт?
Или не надеяться?
Завтра?
Или никогда?
Сакаи Сёко мучительно нахмурила брови.
У Моны было более десяти лет, чтобы разобраться в своих чувствах, а у неё было всего пять коротких дней.
"Позволь мне самой разобраться с этим, пожалуйста, мама", - сказала Сёко.
"Нет необходимости, правда, нет необходимости. Не все должны проходить через это, правда".
Белокурая тётя, похоже, поняла мысли дочери.
Она вздохнула.
Обняла девушку, прижалась лбом к её волосам и тихо прошептала.
"Хорошо, пойдём, пусть Сёко войдёт—"
Дверь офиса оргкомитета внезапно открылась, круглое тело Сакаи Иссэя выкатилось из комнаты, высунувшись наполовину, он остановился, как будто застрял в дверном проёме.
"Сёко! Жена! Мистер Мика Тонкс приглашает тебя войти, ему очень интересно, он хочет, чтобы Сёко рассказала о своём понимании импрессионизма..."
Толстый дядя помахал жене и дочери.
"Э-э."
Он, наблюдая за выражением лица, заметил странность на лице Сёко.
Поэтому.
Сакаи Иссэй вывернулся из кабинета куратора, подошёл к дочери, выпятив большой живот.
"Э-э, опять думаешь о Гу Вэйцзине? Ничего, ничего, всё же закончилось, во время выставки, когда я возьмусь за дело, я его в два счёта—"
Сакаи Сёко покачала головой.
Она молча вошла в кабинет Тонкса.
Сакаи Сёко несчастна.
Белокурая тётя несчастна.
Когда белокурая тётя несчастна, у неё нет хорошего настроения для дяди Сакаи, она бросила на мужа сердитый взгляд и тоже направилась в кабинет.
Сакаи Иссэй вздрогнул от взгляда жены, всё его тело задрожало, он обиженно потёр подбородок и поспешно покатился следом.
Сакаи Сёко вошла в комнату.
Она посмотрела на морской ветер за окном, затем на экран телефона.
На экране телефона не было новых сообщений.
Чёрный экран отражал тёмно-синие, с лёгким голубоватым оттенком, глаза девушки, похожие на две веточки сирени.
Подул ветер.
Сирень закачалась.
Словно омытая слезами.
--
Гу Вэйцзин отправлял сообщение по телефону.
За последние несколько минут.
Общение с ассистентом куратора сообщило ему две вещи.
Во-первых, и это самое главное, ассистент куратора по-прежнему отрицательно относилась к его желанию участвовать в выставке с картиной "Суета мира".
Она довольно раздражённым тоном сказала ему.
Что это совершенно невозможно, все работы, участвующие в выставке, определяются самим куратором, и его работа совершенно не соответствует требованиям выставки.
И даже если бы она соответствовала требованиям выставки, поскольку выставка уже официально открыта, все списки участников уже объявлены, все стенды уже распределены.
"Неужели вы думаете, что сейчас можно изменить расположение стендов?"
Поэтому она сказала Гу Вэйцзину, что его просьба обречена быть несбыточной мечтой.
Во-вторых.
Гу Вэйцзин был абсолютно уверен, что во время этой выставки происходит что-то, направленное против него.
Ответ ассистента куратора был в целом вежливым, официальные ассистенты не могут использовать слишком грубые слова для насмешек над художниками-участниками.
Однако Гу Вэйцзин всё равно почувствовал отчуждение, неприязнь и нетерпение в тоне собеседника.
Отношение собеседника явно было проблемным.
Гу Вэйцзин не был каким-то особенным человеком, который считает, что все должны выполнять его требования или относиться к нему с почтением.
Конечно, нет.
Проблема в том, что.
Оргкомитет Сингапурской биеннале недавно изменил программу мероприятий на время выставки, отменив одну из научных дискуссий о том, "должны ли художественные выставки принимать спонсорство от спорных компаний, таких как табачные компании, химические заводы с высоким уровнем загрязнения и энергетические компании, и о связанных с этим этических проблемах", и заменив её на дискуссию о его статье с Сакаи Сёко об азиатском искусстве, опубликованной на обложке журнала.
Неужели организовать стенды немного плотнее, чтобы вместить ещё одну картину, сложнее, чем временно изменить расписание как минимум нескольких десятков гостей?
Не ради него самого.
Но ради лица господина Цао.
Раз уж организовали большую беседу-интервью, чтобы прославить его имя и ответить на споры, почему не разрешают ему заменить одну из выставленных работ?
Отношение сингапурской выставки очень странное.
Если только...
Это не беседа-интервью, чтобы прославить его имя и ответить на споры.
http://tl.rulate.ru/book/130667/5812351
Готово:
