"Нет, дело в разнице статуса."
Задумчиво сказал Гу Вэйцзин.
"Что?"
На этот раз.
Наоборот, Кацуко Сакаи замерла, не успевая за его ритмом.
"Статус, я имею в виду, что по сути это вопрос о том, где ты стоишь и для кого рисуешь, а не вопрос уровня интеллекта."
"С древних времен, даже в Восточном Китае, существовало различие между северным и южным стилями живописи: северная школа тяготела к изяществу и форме, а южная - к выразительности и духу. Северная школа в основном состояла из профессиональных художников, а южная - из деятелей культуры."
Гу Вэйцзин сел, скрестив ноги.
Он просто сидел на полу, перед мольбертом, глядя на холст на деревянной раме: "Некоторые берут кисть, чтобы заработать на жизнь, другие - чтобы выразить свои чувства. Мой прапрадед был придворным художником третьего ранга в Цинской династии, исторически таких профессиональных художников, как он, Дун Цичан очень презирал. Он считал, что все художники северной школы - это ремесленники, просто рисовальщики."
"А южная школа, состоящая в основном из высокопоставленных чиновников, литераторов и лидеров ученого сословия, является истинным наследием великой китайской культуры."
"Дун Цичан в своей теории разделения искусства считал, что только если рассматривать живопись как увлечение, как инструмент общения человека с душой и небесным путем, а не как инструмент для зарабатывания на жизнь, можно войти в Дао через живопись и достичь просветления через живопись. И только не меняясь под влиянием внешних оценок, стремясь к выражению внутреннего духа, можно развить живопись в действительно мудрое искусство."
"Я согласна с этой точкой зрения." Кивнула мисс Сакаи.
"Нет, в этих словах есть смысл, но, безусловно, есть и доля лицемерия." Покачал головой Гу Вэйцзин: "Дун Цичан мог бросить кисть в лицо человеку, который ему не нравился, потому что он был министром шести министерств, учителем наследника престола, стоящим на вершине чиновничьей иерархии, человеком, который учил будущего императора рисовать, хозяином власти."
"А в древности, если стать чисто профессиональным художником, то максимум, чего можно было достичь, - это уровня Лан Шинина."
"Несмотря на то, что Лан Шинин получил почетный титул заместителя министра третьего ранга, и, казалось бы, тоже стал знатным вельможей. Но он был всего лишь черным козлом, затесавшимся в стаю волков."
Сказал Гу Вэйцзин: "В конце концов, он был всего лишь игрушкой императора, слугой власти. У слуги нет права на капризы. Если Цяньлун скажет, что ты рисуешь непохоже, а ты посмеешься над его низким уровнем мышления, скажешь, что варвары из-за Великой стены не разбираются в действительно изысканных вещах, и бросишь ему кисть в лицо. Посмотришь, вытрет ли он чернила с лица, поднимет большой палец вверх и похвалит тебя за принципиальность. Если тебя сошлют в Нингуту в Ляодуне, то это еще можно считать хорошим отношением."
"Живопись, придя в Японию, также во всем подражала Китаю. Она делилась на различные школы. Восточная школа - это Ямато-э, западная школа - это западная живопись, северная школа - это Хань-э и Тан-хуа, восточная, западная и северная школы - это профессиональные художники. И только южная школа по-прежнему оставалась японской живописью литераторов."
"Я понимаю, о чем ты говоришь."
Кацуко наклонила голову.
Девушка тоже села, скрестив ноги, рядом со своим парнем и положила голову ему на плечо.
"Гу-кун, ты хочешь сказать, что во всю феодальную эпоху правители сами должны были быть художниками с выдающимися навыками, и это явление было уникальным для Востока. Верно?"
"Да, это уникальная культурная особенность."
"На протяжении всей европейской истории власть имущие тоже любили искусство, но они не занимались искусством сами. Например, люди всегда любят сравнивать Сун Хуэйцзуна и Людовика XIV, оба были правителями, которые довели страну до гибели своим увлечением искусством, однако они были очень разными. Сун Хуэйцзун был одним из десяти лучших художников за всю славную историю культуры династии Сун, а Людовик XIV просто собрал кучу художников, которые постоянно устраивали вокруг него вечеринки, он был критиком искусства, а не творцом."
"Если бы Людовик XIV целыми днями ходил с кистью во рту и рисовал, парижане бы решили, что он сошел с ума."
"В этом и заключается корень проблемы. Дун Цичан говорил, что профессиональные художники, которые рисуют за деньги, чтобы заработать на жизнь, слишком ремесленны. Если судить по этому стандарту, то до девятнадцатого века во всей Европе, вероятно, не нашлось бы ни одного художника в истинном смысле этого слова, все они были просто рисовальщиками, ремесленниками, кистями на службе у богатых."
Гу Вэйцзин взял Кацуко за руку и начал перебирать маленькие лунки на ее розовых ногтях.
"Требовать от кисти, чтобы она обладала собственным независимым мышлением и уникальной креативностью, несправедливо и высокомерно. Задача кисти - только писать реалистично. Современником Дун Цичана в Европе, вероятно, был Микеланджело. Какой-то церковный служка мог потребовать от Микеланджело изменить контур носа скульптуры. По своему социальному статусу, если бы он оказался в династии Мин, он бы даже не имел права охранять ворота дома Дун Цичана."
"Искусство - это продукт общественного сознания."
Подытожила Кацуко.
"На Востоке у власти были творцы искусства, на Западе те, кто держал в руках бразды правления искусством, были критиками искусства."
"Поэтому одни писали выразительно, другие - реалистично, что и привело к различиям между ними. Возможно, сходство современного искусства и традиционной восточной живописи связано с тем, что социальный статус художников в целом был поднят на небывалую высоту."
Гу Вэйцзин улыбнулся: "Я, конечно, горжусь мудростью своих предков, но я не хочу, чтобы все сводилось к фразе "наши предки были такими умными, то, что западные люди постигали тысячу лет, мы знали давным-давно, какие же они глупые". Это опять же попадает в рамки другой теории превосходства."
"Старый журнал "Масляная живопись" в своей основе все еще не вышел за рамки ориенталистской колониальной теории, согласно которой Европа - это центр мира, а чем дальше на восток, тем темнее и варварственнее, искажая культурные традиции Востока и арабского мира. Это как раз и доказывает его высокомерие и варварство, его историческую ограниченность. Он дискриминирует нас, но у нас более длительная история, поэтому я надеюсь быть более терпимым и цивилизованным, поэтому я не выбираю дискриминацию по отношению к ним."
"Даже если европейцам потребовалось много лет, чтобы возвысить искусство до уровня мысли. Даже если масляная живопись никогда не была такой, как говорят некоторые, самой превосходной и близкой к истокам искусства формой живописи. Это все равно не умаляет величия тех бедных художников на берегах Сены, которые, голодая, смело вкладывали свои радости и печали в цвета своих кистей. Точно так же я всегда считал, что когда художники золотого века России смело вышли из мастерских академии художеств и отправились в путешествие по бескрайним просторам Сибири, это был великий поступок."
"Когда они загорели, испачкали руки, промокли под снегом, бам!"
Гу Вэйцзин поднял руку, изображая взрыв.
"Родилось настоящее великое искусство."
"Когда человек выходит за рамки эстетических вкусов знати и готов рисовать по велению сердца, объединяя красоту природы и биение сердца, то независимо от того, восточный он человек или западный, он достоин имени художника. Будь то азиатская живопись, европейская живопись или традиционная живопись Папуа-Новой Гвинеи, все это хорошие методы живописи."
"Мгновенный проблеск света и трепет в сердце - это и есть высшая красота."
Взгляд Кацуко устремился вдаль, на маленькую Жасмин, которая с помощью кошачьей игрушки заставляла Авана прыгать вверх и вниз.
В беге.
Жасмин спиной врезалась в не очень толстую магнолию, стоявшую рядом.
И тогда последние несколько лепестков, застрявших в ветвях поздней весной, были стряхнуты с дерева.
Белые лепестки магнолии один за другим падали с неба на лоб полосатой кошки.
Словно снежинки.
Сердце Кацуко Сакаи, словно подхваченная ветром магнолия, тоже легко парило в воздухе вместе со словами Гу Вэйцзина.
Ты относишься ко мне с высокомерием и невежеством.
Я же отношусь к тебе с добротой и всеобъемлющей любовью.
В его голосе Кацуко Сакаи почувствовала теплую силу.
Слова парня, конечно, не были какими-то оглушительными истинами об искусстве.
Она видела много разных мастеров.
Многие из них были уважаемыми, седовласыми учеными.
Даже если простой человек мог подойти к ним и поговорить с ними лично, это считалось предметом гордости на всю жизнь.
Некоторые из них были более эрудированными, некоторые - более красноречивыми, а некоторые - более остроумными и меткими.
Однако.
Не каждый обладает такой теплой и спокойной силой.
Это не знание, а талант, тепло души.
Оно заставляло Кацуко испытывать к нему безграничную привязанность, ей хотелось обнять его, прижать к своей груди.
Она боялась, что тепло рассеется, и мир станет холодным.
Наверное... именно поэтому она влюбилась в него и даже немного боготворила его?
Кацуко Сакаи внезапно потянула Гу Вэйцзина к себе и уложила его голову к себе на колени.
"Не двигайся."
Она положила голову Гу Вэйцзина между колен, нажала ему на лоб, показывая, чтобы он повернулся на бок, "Там немного грязно, я почищу тебе уши."
Кацуко достала маленькую черную ушную палочку, висевшую на ее кошельке.
Гу Вэйцзин замер.
Он лежал на коленях своей девушки, чувствуя, как от ее теплого тела исходит легкое тепло, словно он лежит на подушке из теплого нефрита, или погрузился в клубничную ванну.
Гу Вэйцзин почувствовал, как маленькая палочка нежно скребет в его ушном канале, ему стало немного щекотно, и он невольно захотел рассмеяться.
"Гу, не смейся, я могу тебя уколоть."
Он только что повернул голову, и на его губах появилась улыбка, как мисс Сакаи снова щелкнула его по лбу.
Поэтому.
Гу Вэйцзин снова не смел двигаться.
Сначала он чувствовал щекотку и онемение, а потом почувствовал, что ушной канал соединяется с одной стороной головы, и ему стало немного не по себе, Кацуко делала все очень приятно, и ему стало немного сонно.
Ему захотелось просто заснуть.
"Я знаю, что Цао Сюань очень ценит тебя, а профессор Линь Тао очень любит тебя, но, Гу-кун, я раньше не знала, что старый господин Цао Сюань так любит тебя, что даже специально упомянул в своей вступительной речи на Европейской ежегодной конференции по искусству, что считает тебя достойным доверия."
Неизвестно, сколько времени прошло.
Вдруг.
Он услышал, как Кацуко Сакаи сказала ему на ухо.
Глаза Гу Вэйцзина расширились.
"Не отрицай и не лги, твои уши в моих руках, это допрос, если ты не скажешь правду, я тебя пощекочу."
Кацуко Сакаи кончиком мизинца демонстративно поскребла мочку уха молодого человека, показывая, что это серьезная угроза.
На полуслове.
Мисс Сакаи сама не выдержала и прыснула со смеху.
"Я знаю, что молодой человек, о котором говорил старый господин Цао Сюань, - это мой парень."
Мисс Сакаи погладила его по лбу и тихо сказала: "Что тут скрывать, Гу-кун, я очень горжусь тобой. Но мне не нравится, что ты не рассказал мне об этом."
"Э-э..."
Гу Вэйцзин попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на выражение лица Кацуко, но потом передумал.
То, что Кацуко щекочет его, - это неправда.
Но делать такое сложное движение, когда тебе чистят уши.
Если не контролировать себя, можно легко свернуть шею.
"Дело не в том, что я не хотел тебе говорить... просто, это немного странно."
Гу Вэйцзин перестал сопротивляться: "Знаешь, просить тебя обратить внимание на похвалу старого господина Цао в мой адрес - это все равно что принести домой грамоту из школы и просить у мамы конфету, как-то стыдно."
Он беспомощно улыбнулся.
"Дядя Сакаи рассказал тебе? Оказывается, Кацуко, ты все это время знала, это еще более неловко."
"Нет, я сама догадалась. Только что догадалась. Когда ты говорил, что восточное искусство хорошее, и западное искусство тоже хорошее, твоя манера и тон напомнили мне речь Цао Сюаня на церемонии открытия."
Мисс Сакаи подняла руку с ушной палочкой и немного задумалась: "Я словно увидела в тебе тень старого господина Цао, в этот момент я все поняла. Я нисколько не удивлена, что Цао Сюань так любит тебя. Вы двое очень похожи."
"О японском вторжении?"
"Да, о японском вторжении, заранее оговорюсь, что во Второй мировой войне Япония и Германия играли очень злую и уродливую роль."
Кацуко помолчала.
Интеллектуальные и художественные круги.
Как на Востоке, так и на Западе.
Исторически сложилось так, что это области с очень левыми взглядами.
Конечно, в последние годы консерватизм, популистские движения и антиинтеллектуализм набирают силу, но общая атмосфера в культурном мире в целом все еще понимает, что хорошо, а что плохо.
Если вы скажете какому-нибудь ультраправому группировке или политику, что он "Гитлер", он, возможно, подумает, что вы его хвалите.
Но, по крайней мере, на свету.
Даже если человек достиг такого высокого положения, как сэр Браун, если он запятнает себя этими вопросами, он будет в ужасе и будет судорожно извиняться в газетах.
"Однако, если тебе неловко общаться со мной из-за этого, учитывая, что я приехала в Янгон с испанским паспортом, ты можешь считать меня испанкой."
Пошутила Кацуко.
Теоретически, Япония, в отличие от некоторых европейских стран, не признает двойное гражданство.
Но ситуация Кацуко Сакаи особенная.
Такие метисы, как она, у которых отец японец, а мать испанка, могут иметь законное двойное гражданство до 22 лет.
А затем отказаться от одного из гражданств.
Гу Вэйцзин махнул рукой, показывая, что все в порядке.
"Я безмерно восхищаюсь учителем господина Цао Сюаня, который перед смертью смог сказать, что китайская живопись хороша, японская живопись тоже хороша, все они хороши, у каждой своя красота и масштаб. Когда ты только что говорил со мной, я сразу же вспомнила об этом, и поэтому догадалась обо всем." Сказала Кацуко.
http://tl.rulate.ru/book/130667/5809044
Готово:
