129, 128, 127…
Словно безжалостно текли секунды на циферблате часов, так же безжалостно убывало время на клейме, выжженном у меня на затылке.
Именно тогда он спросил о «печати».
– Слышал, на тебя снизошло пророчество.
В конце дня, как обычно, он обнял меня и спросил.
Мне было интересно, что значит это время для него.
И что оно значит для меня.
И одновременно, даже если оно ничего не значило, я молилась, чтобы наши отстранённые отношения продолжались вечно. Потому что моя реальность, называвшая даже это жадностью, была слишком жестока.
– Да.
После моего короткого ответа он, скрывавшийся во мраке, молча смотрел на меня.
Крепкие медные плечи освещались лунным светом, просочившимся сквозь облака.
Опустилась тяжёлая тишина. Он, прислонившись к холодному лунному свету, просто так смотрел на меня.
– И?
Прошло сколько-то времени.
– Больше мне нечего услышать от вас?
На эти слова я зашевелила губами.
На самом деле, то, что я могла рассказать о «печати», было предельно просто.
«Это пророчество о моей смерти, мой бог отвернулся от меня».
Но почему же было так трудно проговорить эту реальность.
– Э-это…
В тот момент, когда я наконец набралась смелости ответить, я увидела его глаза.
Даже в этой тьме взгляд, неотрывно смотревший на меня.
Ледяной взгляд говорил мне о реальности.
Мне было страшно, я боялась.
Слов, которые я услышу от него, узнавшего правду.
Подобно тому, как последние дни моей матери стоили всего одну монету, как даже я не смогла достаточно оплакать смерть матери.
Мой конец тоже не будет ничем отличаться.
– Да, это так.
Ах, Ларго.
Я просто хотела отрицать свою реальность.
Но как бы я ни сопротивлялась, как бы ни хотела считать всё это сном.
Передо мной разворачивалась лишь реальность, которую я так отчаянно хотела отрицать.
Жестоко, но у меня не было будущего.
– Почему.
Ваши губы жестоко искривились.
– Почему я должен слышать о вас так поздно.
Он снова разгневался.
Взгляд, ещё более спокойно затихший, чем обычно, осуждал меня.
В другое время я бы покорно склонилась, но во мне возникло странное упрямство.
Какой во всём этом смысл, подумала я.
Всё равно мне осталась только смерть.
– Разве есть причина, по которой вы должны были услышать первым?
– Вообще, кем ты меня считаешь?
Прозвучал холодный голос.
Мне он показался приговором осени, печально угасающей. Приговором, предвещающим скорый приход суровой зимы.
– Владыкой княжества и моим господином. Моим единственным мужем.
– Ах, да. Мужем.
Он мягко повторил мои слова.
– Ты вообще хоть раз считала меня мужем?
– А вы хоть раз считали меня женой?
– ...Ха.
На мой отчаянный ответ он лишь усмехнулся с недоумением.
А затем холодно поднялся, показав мне свою обычную ледяную спину.
Один шаг, он вытянул ногу за пределы кровати. Тук. Звук его веса, ударившего о землю, прозвучал особенно громко.
Он словно выплюнул:
– Я не встречал человека холоднее тебя.
Звук ветра, холоднее всего на свете, когда он уходил от меня, коснулся моих ушей. Скрип, звук открывающейся и закрывающейся двери печально разнёсся эхом.
Тусклый свет, проникавший из коридора, исчез словно пыль.
Вы ни разу, ни единого раза не обернулись.
В опустевшей спальне, в этой тьме я почувствовала себя полностью покинутой в одиночестве.
К чему вдруг.
Странное чувство овладело мною, и я растерянно пробормотала.
Я всегда была одна, и не было причин сейчас говорить о значении «вместе».
И всё же я смотрела на ветер, оставленный вами, шевеля губами.
Я протянула руку, пытаясь коснуться его. Но моя рука лишь тщетно хватала воздух.
Я хотела многое сказать, но ничего не выходило.
Я не знала, что сказать.
Просто.
Лишь я, не способная принять реальность как реальность, осталась на том месте одна, пока текло время.
* * *
126, 125, и 124 дня.
«Бесконечная любь и милость здесь. Господь, яви благодать верному слуге твоему».
Как обычно, сидя перед фортепиано и читая молитву, я вдруг подняла голову.
Статуя бога с милостивым лицом смотрела на меня сверху вниз.
Не показалось ли мне, что белоснежная мраморная статуя манит меня жестом.
Казалось, что приоткрытые губы статуи шевелятся.
Словно приглашая быть с ней, словно зовя в свои объятия, полные благодати.
Тогда можно забыть и телесные муки, и душевные страдания. И эти терзания, и печаль забыть, и обрести вечный покой.
Так шептала она.
– О, Господи.
Лишь мой голос, отрешённо читающий молитву, растерянно шепчущий, остался в пустом храме.
В текущем времени я ничего не делала. Я не обрела озарения, словно поражённая молнией.
Спутанные мысли не позволяли мне оставаться собой.
Но как жизнь не имеет смысла, так и смерть не имеет смысла.
Как человек не ищет смысла в своём рождении, а просто плачем возвещает миру о своём приходе, так нет причины искать смысл в смерти.
К этой мысли я внезапно пришла, и что-то во мне постепенно стало упорядочиваться.
Говорят, что животные, когда приближается смерть, уходят туда, где никто не найдёт их, и прекращают дышать, а люди начинают приводить в порядок всё вокруг себя.
И я тоже.
Мне не нужно было многое приводить в порядок, такой была моя жизнь.
Но было одно, что застряло в сердце. Только одно.
Где-то печально запутавшиеся отношения с вами.
Лишь неизгладимое лицо его призрачно всплывало вновь и вновь.
Что мне было делать с вами на краю света?
Как правильно было сообщить вам о финале моей жизни?
И что вы прошепчете мне, услышав мою весть?
Почему я думаю о ваших словах, мучаюсь, боюсь.
Я не могла понять даже причину вопроса, возникшего во мне, и всё же я думала только о вашем ответе.
Но думала, и думала, и снова думала.
Но ваше слово не вырисовывалось.
Единственное, что я сама не могла упорядочить, ваше существование, которое я не могла выразить словами.
Кем я считаю вас? Кем вы считали меня?
Считали ли мы когда-нибудь друг друга супругами, как спрашивали вы?
Что-то неопределённое между ним и мной всегда приводило меня в замешательство.
– ...
Внезапно заболела печать на затылке. Горела, словно прижжённая огнём.
Возникла иллюзия, будто бог обращается ко мне, и я печально подняла взгляд на статую. Я не хотела ничего спрашивать, не готовила никаких слов.
Но печальный голос сам вылился за пределы губ.
– Почему... почему я?
До сих пор я ни разу не сомневалась в своей вере.
Но из меня лилась лишь жестокая обида.
Раз вырвавшись, слова заставили меня говорить то, о чём я даже не думала.
– Те, кто слушают, те, кто читают молитвы, ожидают дня, когда попадут в объятия бога, идя по сумеркам своей жизни... Разве они не любопытствуют? Когда наступит последний день жизни?
Бесконечно эгоистичные слова просочились сквозь губы, сотрясая пустой храм.
Если бы эти пожилые люди знали о конце своей жизни, разве они не смогли бы прожить дни ещё более сияющие, чем я?
Взор затуманился.
– Вы выбираете через поколения... Почему уже... почему так скоро...
Почему вы хотите забрать меня так скоро?
Слова, которые не могли выйти, жалобно разбились во рту.
Бог всё так же смотрел на меня с неизменным милостивым лицом. Слеза упала на мою щёку, ищущую ответа, который не приходил.
* * *
В ту ночь я сказала ему, пришедшему ко мне, как обычно:
– Я хочу вернуться в королевство.
Возможно, лучшее, что я могу сделать, — не умирать рядом с вами.
Казалось, что так я смогу избежать всего, чего боялась и страшилась.
Лицо того, кто молча смотрел на меня, искривилось зловеще.
– ...Повтори ещё раз.
– Отпустите меня на родину. Я хочу жить как западная принцесса королевства, а не как княгиня.
Его искривлённое лицо долго не разглаживалось.
Светильник слабо колыхался. На крепко сжатом тыльной стороне его руки вздулись синие вены.
– Сейчас.
Голос, выплюнутый словно разжёвывая, был низко опущен.
Я посмотрела на него, моргнув раз.
– Ты говоришь о разлуке?
Я кивнула.
На это он издал изумлённый звук, и его голос стал ещё более свирепым.
– Ты просишь развода?
http://tl.rulate.ru/book/100387/23868310
