Глава 71 - Эпилог (71)
По зелёной траве, шурша и сбивая росу с тонких стеблей, бежал мальчик.
Он не смотрел, куда несётся. Просто бежал — упрямо, вслепую, как будто скорость могла вывести его из обиды. Поэтому давно уже сбился с каменной дорожки и теперь пересекал широкий газон, где бегать вовсе не полагалось.
Вдруг ноги спутались.
Мальчик качнулся вперёд и растянулся на траве.
— Ух…
Газон смягчил падение, серьёзно он не ушибся, но боль всё равно прострелила колени и ладони. Слёзы подступили к глазам. Плакать было почему-то особенно досадно, и он крепко сдержался.
Но боль от этого не исчезла.
Раз упал он из-за травы — виновата была трава.
Мальчик зло начал рвать стебли, выдёргивая их пучок за пучком.
— Эй-эй, молодой господин. Газон мне портить не надо.
Откликнулся мужчина, который как раз работал неподалёку. Он поспешно подхватил мальчика под мышки и поднял, останавливая его маленькое разрушение.
Мальчик, всё ещё с мрачным лицом, сжал в кулаках вырванную траву и посмотрел туда, откуда пришёл человек в рабочей одежде. Там стояла широкая неглубокая корзина, похожая на блюдо, и в ней уже лежала трава — почти такая же, как у него в руках.
— Ты сам такую же рвёшь.
— Тебе, молодой господин, может, и одинаковая кажется, а она чуть-чуть разная.
Мужчина поставил его на ноги, взял из корзины щепоть травы и поднёс к той, что мальчик держал в кулаке.
— Смотри. Та, что у тебя, зеленее, с синевой. А эта бледнее — сама выросла, сорняк. Её я и выбираю.
Если сравнить рядом, разница действительно была. Трава в руках мальчика выглядела густой, сочной, живой. Он пробормотал, что удивительно, как тот вообще это различает, и мужчина рассмеялся: привычка.
Получив объяснение, мальчик понял, что вырвал как раз ту траву, которую нельзя было трогать. Он протянул сжатый пучок.
— Верну.
— Спасибо.
Мужчина прекрасно понимал, что обратно её уже не посадишь, но всё равно принял траву и поблагодарил. Мальчик понял, что сделал плохо, и отдал то, что сорвал, — а это уже было важно.
— Ты упал. Нигде не поранился? А, щека красная.
Мужчина стряхнул с него землю и травинки, проверяя от ног вверх, нет ли ссадин. На левой щеке у мальчика алел след. Мужчина решил было, что тот ударился при падении, но мальчик буркнул:
— Это меня ударили.
Он всё ещё хмурился.
— За что ударили?
Услышав, что кто-то дал ему пощёчину, мужчина спросил причину. Мальчик замолчал.
Долго молчал.
Потом обронил:
— Я сказал: уродина.
— Девочке?
Мальчик кивнул. Мужчина, глядя на его сведённые брови, улыбнулся — не насмешливо, скорее так, будто всё понял.
— А она и правда уродина?
— Да я красивее!
Он говорил это с такой уверенностью, и утверждение, надо признать, было справедливым. Мягкие волны золотых волос сияли, словно тонкие нити света; фиалковые глаза обрамляли длинные ресницы; губы были розовые, кожа — настолько белая, что красный след на щеке казался особенно ярким.
Мужчина рассмеялся.
— Ну, ты, молодой господин, красивее большинства людей, это верно.
— …А отец и мать всё равно говорили, что она милая! Только её и хвалили!
Что именно произошло, мужчина не знал. Но, похоже, родители хвалили девочку, которая его ударила, и мальчик страшно обиделся. Наверное, ему показалось, что она забирает у него родительскую любовь.
— Понятно.
Мужчина присел на корточки и всё это время держал глаза на одном уровне с мальчиком. Не ругал. Не перебивал. Просто спрашивал и слушал.
— Так всё-таки она уродина?
Мальчик задумался.
Вспомнил девочку. Волосы и глаза — обычных, неброских оттенков, каких вокруг много.
— …Не уродина.
Раз она его ударила, характер у неё, может, и не самый милый. Но если говорить только о внешности, она была скорее простой, чем некрасивой.
— Тогда за это надо извиниться.
Мальчик кивнул.
Убедившись в этом, мужчина вдруг поднял его.
— Ува!
— Пойдём извиняться.
И посадил на плечи.
Мир внезапно стал выше. Значительно выше. Мальчик вздрогнул от неожиданности, но широкий обзор, непривычный и большой, понемногу стал веселить его. Мужчина в рабочей одежде донёс его до парадного входа, двери которого всё ещё оставались открытыми. Внутри уже ждали родители мальчика и хозяева дома.
— Слава богу, Хал вернулся!
— Хал! Ну сколько можно? Я же учил: сказать «я красивый» и сказать другому «уродина» — не одно и то же!
— Эй, нечестно! Я тоже хочу!
Мать мальчика облегчённо выдохнула, увидев его живым и целым. Отец отчитал за неверно выбранные слова. А чуть более старший мальчик, видимо брат девочки, мгновенно вцепился в ногу мужчины, завидуя плечам.
— Потом, — пообещал тот мальчику у ноги и снял Хартвига с плеч.
— Ну-ка.
Лёгким толчком в спину мужчина поставил его перед девочкой.
Медные глаза смотрели прямо. Хартвиг замялся, один раз отвёл взгляд, потом собрался и посмотрел ей в лицо.
— …То, что я сказал, неправда. Прости.
— Угу. Ничего. Лизе тоже прости, что ударила.
— Хорошо. Оба молодцы.
Едва они обменялись извинениями, большая ладонь взъерошила обоим волосы. Хартвиг удивился, а девочка, для которой это, похоже, было делом привычным, радостно засмеялась.
И, пожалуй, когда она так смеялась, её и правда можно было назвать милой.
— И сколько вы ещё собираетесь оставаться в таком виде? Так вы перепачкаете одежду Лизель и Игнаца.
— Прости.
Хозяйка дома сделала замечание, и мужчина, спохватившись, расстегнул пуговицы цельного рабочего комбинезона и быстро снял его.
Под рабочей одеждой оказались рубашка и брюки. Наряд был простой, но всё же дворянский — такой же по сути, как у самого Хартвига. Мальчик распахнул глаза. Он был уверен, что перед ним слуга этого дома.
Настоящий слуга принял снятую рабочую одежду, а мужчина поднял девочку, которую назвали Лизель.
— И всё-таки почему ты ударила его, Лизе?
— …Если бы Лизе не ударила, старший брат ударил бы кулаком.
— Понятно. Не хотела, чтобы брата невзлюбили.
— Мне всё равно, если меня невзлюбят за то, что я ударю того, кто плохо говорит о Лизе!
— Нельзя.
Младшая сестра была непреклонна, и брат уже не мог снова поднять дело, которое закончилось извинениями. Он нехотя протянул Хартвигу руку.
— Игнац фон Эрнст. Ради Лизе буду с тобой ладить.
— Хартвиг фон Рудольштадт.
Хартвиг пожал протянутую руку и присмотрелся к Игнацу. Тот был старше на год или два, с бледно-золотыми волосами и светло-голубыми глазами.
— Я Лизель. Мой старший брат тоже красивый, правда?
— Угу…
Лизель, прижимаясь к брату, первым делом похвасталась им. Хартвиг, чей глаз на красоту был воспитан довольно правильно, признал справедливость её слов. Девочка удовлетворённо улыбнулась. Её каштановые волосы и медные глаза были той же окраски, что и у мужчины, который принёс Хартвига.
— Папа высокий, так что на плечах было весело, да?
— А?
— Я Исаак. Рад знакомству, Хал.
Мужчина снова присел, поравнявшись с ним, и представился. Хартвиг удивлённо пробормотал:
— Значит… господин герцог?
Если он отец сына и дочери герцогского дома Эрнст, значит, он и есть герцог. Но Исаак рассмеялся и легко замахал рукой.
— Нет-нет. Госпожа герцогиня — моя жена Дия.
Он показал взглядом рядом с собой. Хартвиг поднял глаза и увидел женщину с бледно-золотыми волосами и светло-голубыми глазами. Только теперь он понял, что Игнац так похож именно на мать, и красотой тоже.
— Я Людия фон Эрнст. Рада встрече с вами, господин Хартвиг.
Людия сделала реверанс с такой безупречно красивой плавностью, что Хартвиг невольно проследил за каждым движением: как она склоняется, как поднимает голову, как выпрямляет спину.
— Раз уж мы стоим, может, кто-нибудь наконец велит подать чай?
— Господин Николаус… не могли бы вы не проходить вперёд так, будто это ваш собственный дом?
— Старшая сестра для меня навсегда останется старшей сестрой, а значит, мы почти родня.
— Госпожа Фил, мне приятно слышать это, но, пожалуйста, всё же сделайте замечание своему супругу.
Людия растерянно улыбнулась: почему защита его поведения прозвучала раньше, чем упрёк? Супруги Рудольштадт оба были людьми с тяжёлым, своеобразным характером. Но прогнать их она всё равно не могла — и только тихо вздохнула, роняя смешок.
«Пойдёмте», — позвали всех, и Игнац с Лизель тоже направились в комнату, куда уже провели Николауса.
Хартвиг остался у входа, всё ещё немного ошеломлённый.
— Хал, пойдём.
Исаак протянул ему руку так естественно, будто это было само собой разумеющимся. Хартвиг знал дворянские руки. Эта на них не походила. Ладонь была шершавой, крепкой, с неровностями труда. Мальчик посмотрел на неё, потом поднял взгляд на Исаака.
Тот непонимающе склонил голову.
— Почему ты не герцог?
— Хм…
Исаак задумался, как ответить на вопрос: почему, будучи мужчиной, он не унаследовал дом.
— Наверное, не по мне.
Хартвиг лишь сильнее склонил голову. Неужели можно отказаться только потому, что не подходит?
Тогда Исаак добавил:
— Потому что моя жена куда круче смотрится на этом месте.
Он сказал это с такой гордостью, будто место герцога само просилось к ней.
И Хартвиг уже видел сегодня такое лицо.
У Лизель, когда она хвасталась старшим братом.
Не герцог — и всё же, несомненно, отец этой девочки.
Хартвиг вложил свою руку в его шершавую ладонь и пошёл рядом.
Ему стало немного интересно, какой жизнью прошёл человек по имени Исаак.
Конец.
Спасибо, что смотрели за Саком и его близкими.
Пусть каждый, кто прочитал «Даже не моб», сможет пройти по жизни, в которой будет бережнее относиться к себе.
Увидимся в дополнительных историях.
http://tl.rulate.ru/book/78735/25583447
