Красный – удивительный цвет. Первый в радуге, он словно страдает от кризиса самоопределения: символизирует страсть, слепое увлечение, любовь и торжество, но одновременно олицетворяет агрессию, гнев, боль и крушение надежд. Кто-то скажет, что это сильный, мужественный цвет, означающий власть и силу, другие возразят, назвав красный исключительно женственным, намекающим на соблазн и вожделение. И самое странное, что правы обе стороны. Пожалуй, ни один другой цвет не имеет для людей столь важного значения, и тому есть простая причина.
Красный – это цвет крови.
Эта единственная мысль не выходит у меня из головы, пока я смываю кровь Чама с рук, то и дело оглядывая площадь. Живописный вид на филиал ада на земле: трупы лежат насколько хватает глаз, ожидая, когда их разберут и сложат без лишних церемоний и почтения. Вся округа окрасилась в самые разные оттенки багрового, пока кровь тысяч людей собирается в лужи и засыхает на плитах мостовой. Это кажется неправильным – мужчины и женщины отдали свои жизни, защищая Шэньцзинь, только для того, чтобы их волокли за запястья или щиколотки и швыряли в общую кучу к товарищам. К Осквернённым нет и такой малости уважения: их тела раздевают донага и сбрасывают в канал, где бурлящая вода пенится розовым, пока полчища зубастых рыб пожирают плоть и кости.
Пожалуй, с повторными заплывами в канале я повременю.
Закрыв глаза, чтобы развидеть это омерзительное зрелище, я тянусь к Равновесию, дабы восполнить резервы и подлечить раны. Переместившись на свой ментальный план, чтобы проверить Баледага, я встречаю радушное приветствие моего нового жидкого небесного друга. Он нежится в моей Ци и буквально сбивает меня с ног, спеша показать недавние изменения. Небесные воды превратили мой ментальный план из темной бездны в сияющий, прозрачный лазурный океан. Странно: парить в черной пустоте было так тревожно, а делать то же самое в иллюзорной воде – приятно и уютно. В конце концов, в обоих случаях мы находимся в моем разуме, так что теплые течения и ощущение щекочущих пузырьков лишь воображаемые, но когда я закрываю глаза, темнота больше не кажется удушающей и враждебной. Теперь она умиротворяет и расслабляет, тело и разум обретают невесомость и свободу, покачиваясь на волнах безмятежного моря.
Мне это по душе. Без зловония смерти, от которого воротит с души, и без мыслей о бойне я могу спокойно оплакать погибших Часовых, зажатый в тиски старыми знакомыми – грызущим сомнением и сокрушительным отчаянием. Чам был пьяницей и задирой, но парнем веселым, с вечной улыбкой на лице. Он питал слабость к сиротам, тратил кучу свободного времени на изготовление воздушных змеев, кожаных мячей и других игрушек, причем всегда дарил их тайно – хотя в деревне ниндзя такие фокусы не проходят. Все, что я знаю о нем, укладывается в два предложения. Этот человек пошел за мной в бой, лишился жизни из-за моих приказов, а я даже не могу почтить его память как подобает. За последние дни случилось слишком много смертей, Чам – лишь имя в длинном поминальном списке.
Чувство вины выжившего накрывает с головой. Я невредимым выбирался из стольких передряг, а Чам погибает от засады Осквернённого, затаившегося в груде трупов. Это несправедливо, и мне еще паршивее от мысли, что я мог бы спасти его, умея я управлять Небесными водами. У них ведь есть исцеляющие свойства, я уверен в этом. Ну, это же вода, она должна творить чудеса, верно? Да и как иначе объяснить то, что я выжил, проведя десять дней на дне озера?
Мой небесный гость не утруждает себя размышлениями на этот счет, никак не показывая, что слышит или понимает меня. Его присутствие чуждое, но при этом успокаивающее, оно словно утешает меня, пока я утопаю в самобичевании и упреках. В таких условиях трудно устроить полноценный сеанс жалости к себе: здешняя атмосфера омывает мой разум и помогает расслабиться. Мысли никуда не делись, но боль притупилась и отступила – недостаточно, чтобы полностью прийти в себя, но вполне, чтобы продолжать действовать на приемлемом уровне самоотвращения. Все, что я могу – это попросить прощения у Чама, помолиться о нем и сохранить память. Да и что еще остается? Это война. Люди гибнут.
Никогда не пойму, почему люди романтизируют войну. Нет, я и сам порой поддаюсь приливу адреналина, но последствия неописуемо омерзительны. Столько погибших, и ради чего? Насколько я вижу – ни ради чего. Не понимаю, какую выгоду надеется извлечь из этого Йо Лин. Он орудует здесь десятилетиями, совершая набеги и грабя в свое удовольствие, так что, возможно, это следующий логический шаг – попытка стать полноправным хозяином региона, своего рода королем. Проблема в том, что Йо Лин не может быть круглым дураком. Он должен понимать, что у него не хватит сил взять Шэньцзинь, не говоря уже о том, чтобы удержать его. Империя рано или поздно пришлет армию, так на что он рассчитывает в долгосрочной перспективе? Если его волнуют только смерть и резня, то пытаться понять его бессмысленно. Но если так, почему он здесь? Если ему хочется просто разбойничать, зачем вести армию в город и рисковать оказаться в ловушке? Почему бы не рыскать по провинции, вырезая беззащитных мирных жителей? Жажда вызова или славы? Наверное, можно списать все на безумие Осквернённых, но мне кажется, мы упускаем из виду какие-то базовые вопросы, даже если забыть о таинственном покровителе Джорани.
Например, где, черт возьми, Йо Лин раздобыл столько одинаковых комплектов доспехов? Я понимаю, как можно прятать разбойников на его острове, и готов поверить, что оружие – результат колдовства Осквернённых вроде рук Гена, но как ему удавалось скрывать десятки кузнецов, трудившихся день и ночь годами? Речь идет о пятнадцати тысячах изготовленных вручную доспехов. Это ведь не фабричные штамповки, которые можно пачками закупать на свободном рынке, и наверняка кто-то заметил бы столбы дыма над многочисленными кузнями. Доспехи сделаны из обычного железа, то есть они практически бесполезны против тех, кто владеет Духовным Оружием, но у большинства солдат его нет – в лучшем случае у одного из десяти. По словам Синьюэ, среди бандитов и городской стражи это соотношение еще хуже, а полные латы творят чудеса против обычных мечей и копий. Черт, если бы не Корсары Скрещенных Костей, Осквернённые уже смяли бы защитников во многом благодаря своей броне. И все же остается вопрос: зачем Йо Лин так бездумно губит своих людей, зная, что его армия больше не станет, тогда как наши силы со временем будут только расти?
Еще меня беспокоит, куда делось все то масло, что собирали люди Йо Лина? Первым делом я попросил Тэндзина передать мысленно Герелу об этом, но, судя по всему, маслом тут даже не пахнет. Ген поджигает город, но крупные пожары полыхают в основном за счет дерева и тканей, и добрая половина зданий все еще цела. Сомневаюсь, что они рассылали отряды Осквернённых на поиски масла только для того, чтобы им не воспользоваться, но пока дела обстоят именно так. Возможно, это единичный случай? Надеюсь на это. Несколько горшков при правильном использовании могли бы без труда погубить тысячи защитников, отрезав пути к отступлению.
А еще есть Мао Цзянхун, бывший, мать его, Капитан стражи Шэньцзиня, ставший предателем. Нам предлагают поверить, будто человек его полета переметнулся на другую сторону по первому капризу? Кто знает, сколько времени это готовилось и сколько сил ушло на организацию его предательства, но, похоже, никто даже не удосужился выяснить, что именно он натворил. Надеюсь, расследование ведется, просто мне не докладывают, но тревога все равно остается. Каким-то образом Мао-Мао удерживает Тунцзу от отзыва солдат, находящихся за пределами Шэньцзиня. Это означает либо то, что среди них у него есть союзники, либо то, что снаружи рыщет армия Призраков, перехватывающая гонцов. Учитывая всеобщую панику из-за заражения Осквернёнными, я бы поставил на первый вариант. Но почему тогда другие предатели себя не обнаружили? Может, они полезнее в тени, мешая мобилизации подкреплений и занимаясь прочими тайными делами, но я не могу отделаться от мысли, что мы упускаем нечто куда более важное.
Из-за всех этих тревог мой ментальный план больше не кажется таким уж умиротворяющим, хотя Небесная Вода, похоже, вполне довольна своим ленивым существованием, оставаясь неподвижной и изменчивой одновременно. Я предпочитаю верить, что она обитает в моей душе и материализуется в реальном мире лишь при необходимости. Это куда приятнее альтернативы – переживаний о том, что мое личное внутреннее пространство постоянно нарушается водянистым захватчиком. Кто знает, что она может натворить, циркулируя по моим органам и кровотоку, высасывая мою Ци и питательные вещества. Может, она находится в зародышевом состоянии, копит силы и размеры, чтобы в один прекрасный день вырваться из моей груди и удрать в поисках новых носителей для заражения.
Нет, глупости какие-то. Это просто вода, и она помогает мне, к тому же спасла лицо Ли Сун. Может, стоит дать ей имя, даже не знаю. Я не против очеловечивать милых животных, но с водой это перебор. К тому же я не могу определить ее пол – давать мужское имя или женское? Да и отвечать на имя она все равно не станет, продолжая делать все, что ей вздумается. Мне нужно узнать больше, так что, надеюсь, кто-нибудь прольет свет на эту ситуацию.
Не заметив никаких изменений в Баледаге, я покидаю ментальный план и вижу Булата, который охраняет мой покой и заодно руководит уборкой.
— Спасибо, — говорю я, хлопая его по плечу. — Отлично справляешься, прирожденный лидер.
Хмыкнув, он пожимает плечами в ответ:
— Привык брать командование на себя, пока бегал с Ополчением. Кругом куча лодырей, глаз да глаз за ними нужен. Старину Булата не проведешь, я все их уловки и схемы наперед знаю. В армейские годы мы из-за этого у господина Рустрама половину волос на голове повырывали.
— Что ж, пока господин Рустрам не вернулся, его работа ложится на вас, мистер Булат.
С горьким смешком Булат качает головой:
— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, верно? Уверен, что не хочешь предложить это Равилю? Он был правой рукой Джорани, нагонял на этих бандитов страх пред Отцом.
— Нет, ты подходишь лучше. Равиль надежен и исполнителен, он сделает все, о чем я попрошу, но не более того. Он – кинжал, стрела, а мне нужен соратник. — Понизив голос, я продолжаю:
— Ты человек умный, когда захочешь, и это полезно. Но что еще важнее – ты не боишься подвергать сомнению мои решения. Если я не могу дать тебе ответ, значит, мне самому стоит получше все обдумать, понимаешь?
— Хочешь, чтобы я с тобой спорил? Большинство офицеров за такое самоуправство солдата под плети пустили бы.
— Я учту это, если ты станешь совсем невыносим. — Мой сарказм вызывает у него громкий хохот, и я выжидаю, пока он утихнет. — Если честно, я сам толком не знаю, что делаю, и мне бы не помешала помощь.
— И ты ждешь, что Старина Булат укажет тебе путь? Плохие новости для тебя, босс…
— Заткнись, я сейчас серьезно. Я был наивен, полагая, что нескольких игрушек и смекалки хватит, чтобы выигрывать битвы без потерь. Они важны, но сила оружия решает все. Ты следующий в моем списке на получение Духовного Оружия, хотя тут решать, возможно, не мне. Трудись и будь достоин его. Как я уже говорил, я устал терять Часовых. Так что либо вы все возьметесь за ум, либо я разорюсь на выплатах пособий по случаю гибели – если, конечно, твоя матушка не забьет меня до смерти за потерю своего «Малыша Булата».
— Ну надо же, какой оптимизм. Говоришь о будущем и веришь, что мы выберемся отсюда живыми. Обычно ты ходишь мрачнее тучи и сокрушаешься, что мы все умрем. — Похлопав меня по спине, Булат ухмыляется:
— Хорошие перемены, босс, так держать.
Оставив его за делами, которые теперь в надежных руках, я возвращаюсь по Мосту к зданию, где восстанавливают силы остальные мои Часовые – своего рода офисному строению. Поднявшись на верхний этаж, я заглядываю в комнату, где Мила и Ли Сун вместе залечивают раны, погрузившись в медитацию с закрытыми глазами. Тэндзин и Турсинай сидят неподалеку, неся дозор у окна. Проигнорировав кокетливое приветствие Турсинай, я жестом зову Тэндзина выйти.
Перейдя в пустую соседнюю комнату, я спрашиваю:
— Как их раны?
Пожав плечами, Тэндзин отвечает:
— Ни одна из них не обладает твоим Талантом к Исцелению. Ожоги Милы за день-два затянутся, а вот Сун понадобится Целитель, чтобы залечить рану. Все было бы куда хуже, если бы не ты. — Приподняв брови, он спрашивает:
— Как тебе удалось справиться с ихором? Даже если бы я сразу заметил неладное, я бы не смог сделать то, что сделал ты. Мне пришлось бы тащить ее к настоящему Целителю.
— Для этого я здесь и нужен. — Собравшись с духом, я перешагиваю через неловкость от прикосновения к руке другого мужчины и подробно передаю мысленно все подробности о Небесной Воде. Мне нужно научиться использовать Послание без тактильного контакта. Пусть даже мое отчаянное Послание и дошло до Милы, для долгого разговора это потребовало слишком много сил. Я не хочу рисковать – не хватало еще, чтобы кто-то прознал, что во мне течет Небесная Вода. Люди готовы убивать за Духовные Сердца, а что они сделают ради того, что их создает? Конечно, этот процесс занимает тысячи лет, но все же…
Хмурясь и качая головой на протяжении всего моего рассказа, Тэндзин хранит молчание даже после того, как я заканчиваю. Его лицо сосредоточенно. Спустя вечность он отвечает:
— Крайне любопытно. Никогда не слышал, чтобы кто-то сливался с Небесной Водой или чем-то подобным. И ты не можешь мне ее показать? — Заметив мой понурый взгляд и то, как я качаю головой, он подбадривающе обнимает меня, хотя обилие физического контакта меня слегка смущает. — Правильно сделал, что сохранил это в тайне, но я ничем не могу помочь. Спроси своего учителя или Наставника, когда мы вернемся, у них могут быть ответы. Я сам никогда даже пламя к своей Ци не привязывал.
Почуяв возможность, я спрашиваю:
— Так как же ты тогда поджигаешь вещи?
Вздохнув, Тэндзин долго изучает меня взглядом, прежде чем заговорить:
— Я не решаюсь объяснять, потому что боюсь направить тебя по неверному пути. Сам процесс у каждого свой, и давным-давно мы решили, что лучше оставлять подобные открытия на усмотрение самого человека, дабы неудача не привела к унынию и отчаянию. — Остановив меня жестом, прежде чем я успеваю начать умолять и упрашивать, он продолжает: — Но с твоего Пробуждения прошло уже прилично времени, а прогресса нет, так что, полагаю, совет не повредит. — Протянув свободную руку, он призывает язычок пламени, размером чуть больше свечного. — Забудь на миг о том, как это делается. Сначала скажи мне, что ты видишь.
Отлично. Очередной мистический недо-урок.
— Огонь?
— Неверно. Это не настоящий огонь, а лишь моя Ци, принявшая свойства Огня.
Черт. Точно, Мила ведь все это объясняла.
— И в чем разница?
Закатив глаза, он бормочет что-то невнятное, но быстро возвращается к уроку:
— Разница в том, что я не создаю огонь. Я беру свою Ци и превращаю ее во что-то, похожее на огонь. Понимаешь суть?
… — Нет. Это либо огонь, либо нет, разве не так? Им можно поджечь что-нибудь, так что с практической точки зрения это огонь.
Очередной вздох.
— Смотри. — Уставившись на пламя на своей ладони, Тэндзин умолкает, а я продолжаю ломать голову над его словами. Значит ли это, что Небесная Вода – не совсем вода? Или это вода, но не до конца наполненная моей Ци? Или она просто пожирает мою Ци, и именно поэтому я не могу ею управлять?
Все это слишком запутанно.
Пламя Тэндзина взмывает в воздух, приковывая к себе мое внимание. Повиснув в пространстве, оно начинает прыгать и петлять, выписывая гипнотические узоры и оставляя за собой огненные шлейфы, гаснущие за секунды. Вспыхивая и затихая в пульсирующем ритме, оно, как я замечаю, движется в такт биению сердца Тэндзина. Представление продолжается: пламя кружится и переплетается, принимая прямо у меня на глазах крошечные очертания – сначала меча, затем лодки, а после волка, причем с каждым превращением детализация становится все точнее. Волк закидывает голову к небу в безмолвном вое, и мне почти слышится его торжествующий зов – настолько живыми и реальными кажутся движения.
Затем без всякого предупреждения пламя гаснет. Торжествующе улыбаясь, Тэндзин спрашивает:
— Разве огонь способен на такое?
— … Ну нет, но я все равно не понимаю. Как мне заставить свою Ци делать это?
Нахмурившись, он наклоняет голову:
— А как ты заставляешь свою Ци делать хоть что-то?
Задумавшись над этим, я понимаю, что у меня нет четкого ответа.
— Ну, для Закалки и Исцеления я визуализирую желаемый результат. В других случаях это происходит инстинктивно, как при Усилении, когда я позволяю энергии концентрироваться там, где нужно. А для Направления… я даже не знаю, как это толком работает. Я просто бросаю меч, и он попадает в цель, в отличие от стрельбы из лука.
Услышав мой ответ, Тэндзин так и сияет от гордости:
— Теперь ты понимаешь, почему никто не может объяснить тебе, как управлять Ци? Мы можем давать советы и направлять твои усилия, но сам способ должен родиться внутри тебя. Большинству Пробуждение позволяет использовать свое Благословение так же естественно, как ты используешь Направление, но ты, очевидно, исключение. Попробуй все перечисленные тобой методы, а в случае неудачи пробуй снова. Придумывай новые способы, делай все, что придет в голову – это знание сокрыто глубоко внутри тебя.
Кивнув, я отпускаю его руку и мысленно прокручиваю слова Тэндзина, пока он возвращается к жене. Не сказать чтобы очень помогло. Терпение и труд все перетрут – со временем у меня все получится. В краткосрочной перспективе от этого мало толку, но давайте придерживаться моего недавнего оптимизма и верить, что мы выберемся отсюда живыми. Время у меня есть, спешить некуда. Даже если бы я торопился, нет никаких гарантий, что мое благословение окажется полезным в бою, так что нечего и переживать.
Переведя взгляд на Юго-западный район, я пытаюсь заметить хоть какое-то движение, все еще беспокоясь о Йо Лине. Хотелось бы мне ошибаться, и пусть бы он оказался обычным жадным до славы разбойником Осквернённых, который просто переоценил свои силы, но я в этом сомневаюсь. Подавив тревогу, я уже собираюсь уходить, как вдруг краем глаза замечаю движение. С севера приближается несколько развевающихся знамен, а спустя мгновение сосредоточенности до меня доносятся далекие звуки барабанной дроби. Флаги то показываются, то исчезают из виду, и через несколько секунд мне наконец удается разобрать надпись: Золотое Нагорье.
Люди Дастана, если мне не изменяет память. Если подумать, для города, которым якобы заправляет Совет, помощи от них было пугающе мало. Возможно, они наконец созрели, чтобы взять на себя часть забот и помочь. После короткого совещания с Тэндзином, который передаёт мысленно запрос Синьюэ, я с восторгом узнаю, что нам на выручку прибыли пятнадцать тысяч наемников, причем пять тысяч уже на подходе, чтобы укрепить нашу оборону. Напевая веселый мотивчик, я отправляюсь навстречу Синьюэ, едва ли не вприпрыжку от радости.
Вот она – сила позитивного мышления. Немного оптимизма, и – бам! — Пять тысяч бойцов встают стеной между мной и Осквернёнными.
Идеально.
…
Даже слишком идеально…
http://tl.rulate.ru/book/591/22918296
Готово:
