Это были неожиданные слова.
Камира знала, что мать и сама часто уезжает на лечение в провинциальные горячие источники, но впервые слышала, чтобы она советовала такое кому-то другому.
– На лечение?
Девушка растерянно переспросила.
А потом вдруг дошло: «ах, подождите… значит, вы просто хотите куда-нибудь убрать источник всей этой суеты.»
Мать терпеть не может шум и пересуды. А с её характером нынешняя история почти наверняка станет разговором масштаба «катастрофа».
Мне не было обидно.
Более того, возможно, это даже неплохо. Люди, которые приходят «навестить» больную только ради сплетен, мне тоже не нужны.
– Да. Думаю, пока всё не уляжется, это будет неплохим вариантом, мама. Куда мне лучше поехать?
Тогда мать пристально посмотрела на дочь и медленно сказала:
– Если ты не против… не поедешь ли ты на термальный курорт рядом с шахтой Албида, где я сейчас нахожусь? Место очень хорошее.
Девушка внутренне оцепенела от шока.
Моя мать – человек холодный, строгий и крайне личный. Я ни разу не видела, чтобы она «любила людей».
Да, у неё есть несколько служанок, которых она держит при себе долго, но это скорее про доверие и удобство, а не про симпатию.
Поэтому то, что она предложила быть где-то вместе, почти впервые, и я, открыв рот, чтобы согласиться, вдруг совсем опустела.
Изо рта вышел только воздух.
Девушка была настолько ошарашена, что на мгновение у неё будто «отключились» связки.
Она думала, что она ценит дочь меньше, чем посторонних. Приняла это, смирилась и это уже даже не ранило. Просто «так устроено».
Такой человек – что поделаешь. Я давно сдалась в этом месте.
И вдруг – подарок. И ещё один. И снова подарок, настолько неожиданный, что стало страшно: а можно ли так?
Камира испугалась: «а вдруг, если я стану слишком счастливой, меня за это накажут?»
На её паузу мать продолжила:
– Похоже, отец хочет обучить тебя делам… но я бы предпочла, чтобы сначала ты отдохнула. Остальное – потом.
– …Мне правда можно?
Камира посмотрела на неё, и мать подтянула к кровати стул, села и ненадолго задумалась.
Девушка молча ждала.
Наконец она, всё ещё будто нащупывая мысли, сказала:
– С детства ты была слишком взрослым ребёнком. Мне это было удобно. И, наверное, поэтому я и не подумала… что ты была не такой изначально – что, возможно, ты стала такой вынужденно, потому что тебе досталась такая мать, как я.
На кончике подбородка у матери что-то собралось и капнуло вниз.
– Я хотела вырастить тебя ответственным ребёнком… а вдруг я вырастила ребёнка, который стоит на ногах через силу? Когда до меня дошло, мне стало больно. Будто я совершила грех. И сейчас, когда я смотрю на тебя, мне тоже больно.
Голос у неё оставался спокойным.
Но с подбородка снова и снова падала вода.
– И я подумала… возможно, это я была той, кто «капризничал» перед тобой.
Её тёплые фиолетовые глаза поднялись на дочь. Камира всегда считала этот цвет холодным.
Фиолетовый будто бы напоминает о смерти – я думала, сам по себе он ледяной.
Но фиолетовые глаза матери, размытые слезами, были похожи на сирень. Весеннюю сирень.
– Ты всегда была для меня дочерью, которую я не заслуживала. Прости, что не стала для тебя лучшей матерью.
Её голос дрогнул влагой.
– Ты сможешь простить меня?
Вдруг потекли слёзы.
Девушке хотелось рыдать навзрыд, но она будто разучилась плакать вслух.
– И… сможешь ли ты разрешить мне, пусть даже сейчас, начать по-настоящему быть тебе матерью?
Тогда девушка просто прижалась к ней и заплакала.
Я не была одна. Лучше бы я поняла это раньше… я правда была дурой.
Мать обняла её голову.
–Бедная… бедная… – девушка услышала, как её голос, совсем не по-матерински для неё, ломается от нежности.
Ах… люди то заставляют меня смеяться, то заставляют плакать. Как волны — одна за другой — делают меня слабее.
Но почему-то мне захотелось быть слабой именно так.
– Я всегда… всегда любила вас, мама. И сейчас люблю.
Наверное, я была слишком глупой и слишком рано сдалась. Нужно было попытаться. Нужно было сказать.
И снова накатывала глухая, тяжёлая волна слёз.
***
Помолвка, разумеется, развалилась, и развалилась ужасно. Все штрафы по неустойке легли на Деметер.
Для семьи министра финансов и для дома капитана императорской гвардии это было «счастьем».
Но из-за масштабов церемонии даже для Деметер это не могло не стать бременем.
На свадьбу собирались мобилизовать в общей сложности три тысячи человек.
И всё это в одночасье рухнуло. Скандал был грандиозный.
И всё это привело главу дома Деметер в ярость.
Хлоп!
Звон пощёчины резко разнёсся по кабинету.
Он думал, что выдержит любое испытание. Если ради того, чтобы защитить улыбку Рейны – то что угодно.
Но когда испытание пришло на самом деле, оказалось, что оно мучительнее, чем можно было представить.
Бах!
Кулак ударил снова. Бернхард дёрнулся и в ответ взорвался крик:
– Стой ровно, Бернхард!
Как и положено рыцарскому роду, традиции Деметер были грубыми и жёсткими.
Нога без разбору влетала в голень, стоило опустить голову – ладонь шлёпала по щеке.
Руки и ноги главы рода Деметер, который всю жизнь держал меч, были беспощадны.
Лицо Бернхарда пошло пятнами.
Но по-настоящему больным было не это.
– Я разочарован. Я не так тебя воспитывал. Как ты мог поднять руку на леди? Ты прогнивший ублюдок!
Холодные глаза отца – в них смешались разочарование и презрение.
– …Простите.
Накатила тяжёлая вина.
На сухие слова Бернхарда глава дома Деметер, Риман, цокнул языком.
– Извиняться ты должен не передо мной, а перед леди Камирой Армен, которую ударил.
Но на этих словах Бернхард молча закрыл рот.
На лбу Римана вздулась вена.
Наконец из него вырвалась грубость:
– Ничтожество. Я зря растил сына.
Риман холодно оглядел Бернхарда сверху вниз, будто не желая больше даже прикасаться, и отвернулся.
– Я, наказанный за то, что у меня такой никчёмный сын, ползал и ползал с мольбами перед министром финансов, который шипел от злости, как змея.
Голос у него кипел.
– Я думал: «Ну, всё-таки это дело между мужчиной и женщиной… может, если извиниться в лицо, станет лучше». Просил – дай хотя бы встретиться и извиниться лично. Но даже этого не позволили.
Пусть, мол, хоть убейте, хоть оставьте живым – отправляйте Бернхарда, лишь бы извинился напрямую.
Но в ответ были непреклонны:
Пусть и близко не подходит к особняку Армен. Извинения не нужны. Плати официальную компенсацию.
И это было понятно.
Говорили, что хоть наследника и решили вопросом племянника, но из-за единственной дочери в семье они не держат мужчин в доме даже из родственников и живут отдельно от племянника-наследника – чтобы дочери не было неловко.
И приданое, отложенное для неё, превышало обычные суммы, которые дают дочерям в знатных домах.
Дочь они берегли безумно. А он ударил её по лицу так, что пошла кровь – естественно, дом Армен взбесился.
– И ты сейчас ещё смеешь так упираться? Ты вообще человек? А?!
– Мне нечего сказать.
Бернхард с разбитым лицом произнёс только это и снова замолчал.
Он так и не сказал ни «я пойду к дочери Армен и всё исправлю», ни хоть чего-то внятного о том, что натворил.
От такого тупого упрямства у Римана внутри всё выгорело и сгнило.
– Т-ты… ты туполобый ублюдок!
Ему бы распластаться и молить, так нет, стоит, будто «я ни в чём не виноват», весь из себя деревянный.
У Римана подскочило давление – он был готов рухнуть от злости.
В глазах, раскалённых яростью, вспыхнула красная муть.
С самого начала нельзя было растить сына бок о бок с низкой дочерью кормилицы.
Он думал: даже если натворит – натворит в пределах, которые можно разрулить. Но чтобы сын оказался настолько туполобым…
Он ударил себя кулаком в грудь и принял решение.
Это не то, что можно оставить на управляющего.
Он сам должен вмешаться и вычистить проблему.
Позади ушедшего Римана Бернхард стоял молча, под холодным отцовским разочарованием, и наконец опустил голову.
Он понимал, что из-за его поступка начались неприятности между домами.
Но если объяснять всё – сначала должна появиться Рейна.
Он признавал: он перегнул.
Но всё равно считал свой поступок «правильным». Разве Рейна сама не подвернула лодыжку?
И всё же, он полностью осознал, что поступил бездумно, и, как бы ни было, нельзя применять насилие к женщине – это врезалось в него костью.
Отец ещё никогда не был разочарован им так глубоко.
На душе было тяжело и мерзко – не вынести.
И это давило сильнее, чем любые телесные раны: вина, сожаление, мучение.
****
Макс прибыл к особняку чуть позже и его лицо мгновенно исказилось.
Увидев Бернхарда, выходящего из дома Армен с «пощёчной» и опустошённым видом, он сразу понял: тот уже успел натворить беду.
– Этот придурок…
Не зря говорят: у дурака и у ветра быстрее всего «ноги».
Как можно было успеть устроить уже сейчас, пока он всего лишь ехал в карете? У него вообще мозг с мышцами соединён?
– Бернхард, что ты…
Макс открыл рот, чтобы потребовать объяснений, и вдруг замолчал.
Издалека, с высокого округлого арочного окна, он почувствовал на себе чей-то взгляд.
Чутьё мечника, выкованное клинком, было острым. Его глаза поднялись туда, где ощущалась эта «точка».
Там стояла бледная женщина. В её глазах отражался холодный, пылающий свет.
Первое, что бросалось в глаза: при дорогой одежде её щека была ужасно опухшей.
Но даже эта опухоль терялась рядом с её взглядом « ледяным, полным обиды, горящим ненавистью.
Увидев эти глаза, которые отчётливо целились в них, Макс на миг перестал дышать.
Гнев в этом взгляде был таким большим и глубоким, что казалось – он давит физически.
Ощущение, будто время остановилось, исчезло только тогда, когда женщина отвернулась и исчезла из окна.
Макс будто пришёл в себя после наваждения.
Кто…
Он с трудом «провернул» заклинившую мысль.
Женщина из дома Армен, серебряные волосы, дорогая одежда.
А…
Скрипя, вылезло предположение: это и есть Камира.
И в следующую секунду Макс стиснул зубы от ярости.
– Только не говори… Ты…
Его взгляд упал на руку Бернхарда. Ладонь была красной.
В этот момент на лбу Макса проступило презрение.
Неясная, но бешеная злость вспыхнула внутри, как огненный шар. Это было почти импульсом.
Он задавил рефлекторно поднимающееся насилие и низким голосом спросил:
– Ты ударил леди по лицу? И ты – рыцарь? Этой рукой, которой каждый день тренируешься?
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://tl.rulate.ru/book/49021/9880502
Готово:
