Гу Исюань опустил кисть на рисовую бумагу — тушь расплылась по белоснежному листу с непринуждённой силой. Прежний хозяин этого тела хоть и был совершенным невеждой в словесности, но почерк имел довольно аккуратный — для нынешнего случая вполне сносно. По мере того как двигалось остриё кисти, стихи уже ложились на бумагу: У стены — несколько веток сливы, в лютый холод цветут они в одиночестве. Издалека знаешь: не снег это, — лишь из-за тонкого аромата. Ли Фэй подошёл ближе: при виде первой строки он ещё хмурился, но стоило ему прочесть вторую, как взгляд его сделался серьёзным, а когда он дочитал стихотворение до конца, в глазах его, устремлённых на Гу Исюаня, читалось потрясение. Гу Исюань опустил кисть;тушь в тушечнице ещё слегка колыхалась. Он встряхнул кистью и, заметив, что Ли Фэй смотрит на него в совершенном изумлении, невольно улыбнулся уголками губ. Ведь это было стихотворение великого поэта Ван Аньши — оно входило в число лучших среди бесчисленных стихов о воспевании сливы, что наводняли китайскую словесность. Реакция Ли Фэя ничуть его не удивила. Как только Гу Исюань закончил писать, голоса в беседке стали заметно громче.
Тот книжник, что давеча вызывал его, при виде этого заметно занервничал, вытянул было шею, готовясь сказать что-то ещё, но тут же увидел, как Гу Исюань небрежным жестом подозвал служанку, стоявшую рядом. Будьте добры, передайте это Чжоу Вэньюаню и всем господам наставникам. Служанка опустила голову, скользнула взглядом по бумаге — стихов она не понимала, но, видя, что почерк ровный, поспешно подхватила лаковый поднос и направилась к главному месту. Господин Лю Хай, хоть и сам был несколько взволнован, всё же обратился к тому, кто только что выкрикивал дерзости: Не тревожьтесь, господин Чжан; не каждые стихи способны привлечь внимание почтенного Чжоу. Господин Чжан, услышав эти слова Лю Хая, немного расслабился, но взгляд его по-прежнему был прикован к главному месту. Собрат Гу, эти стихи вы и вправду сочинили? — Ли Фэй, очнувшись от потрясения, поспешно спросил Гу Исюаня. На вопрос Ли Фэя Гу Исюань лишь усмехнулся и не стал отвечать: Собрат Ли, просто смотрите.
В это время Чжоу Вэньюань вместе с академиком Ваном из Академии Ханьлинь разбирали одно стихотворение — Прогулка по весеннему саду. Заметив, что служанка несёт рисовую бумагу, он приподнял веки. Господин Чжоу, это стихи одного господина из беседки, — служанка бережно положила бумагу на каменный стол. Чжоу Вэньюань при этих словах взглянул в сторону беседки, но из-за деревьев не разглядел Гу Исюаня и перевёл взгляд на бумагу. Прочитав первую строку, Чжоу Вэньюань оставался бесстрастен, но когда его взгляд упал на строку в лютый холод цветут они в одиночестве, его мутные глаза вдруг вспыхнули, и чайная пиала замерла в воздухе. Академик Ван, сидевший рядом, не удержался и заглянул через плечо; едва дочитав второе четверостишие, он издал восхищённый возглас. Хорошо же сказано: Издалека знаешь: не снег это, — лишь из-за тонкого аромата! — Чжоу Вэньюань с силой постучал пальцами по каменному столу. — Эта строка переходит от зрения к обонянию, сравнивает сливу со снегом, но не впадает в банальность; более того, показывает тонкость аромата сливы и твёрдость её кости! Его голос разнёсся по саду, и те, кто ещё перешёптывались, мгновенно умолкли. У Ли Фэя бешено забилось сердце; он впился взглядом в главное место и увидел, как Чжоу Вэньюань передаёт бумагу Чжан Гэлао, сидевшему слева. Чжан Гэлао прищурился, прочёл стихотворение и не удержался — хлопнул себя по бедру. У стены — несколько веток сливы, в лютый холод цветут они в одиночестве. Издалека знаешь: не снег это, — лишь из-за тонкого аромата! Чудесно! В этих стихах не описывается яркая красота сливы, но подчёркивается её дух; всего четыре строки — и сказано всё о благородстве истинного мужа! Лю Хай и остальные в беседке давно уже остолбенели. Книжник, который только что поносил Гу Исюаня, называя его беспутным, теперь, глядя на бумагу, которую передавали из рук в руки вдали, сглотнул и не мог вымолвить ни слова.
Больше всех была потрясена Линь Шисюэ. Она полагала, что Гу Исюань просто явился на поэтическое собрание, пользуясь положением маркиза Уань, чтобы развеять скуку, но никак не ожидала, что одно это стихотворение о сливе заставит изумиться всех собравшихся. Сестрица, эти стихи... — Лю Итан дёрнула её за рукав, в глазах её было восхищение. — Они даже выше твоих вчерашних Снежной сливы. Линь Шисюэ ничего не ответила, только смотрела на беседку, где находился Гу Исюань. Он лениво прислонился к перилам, постукивая пальцами по каменному столу, словно стихотворение, вызвавшее такой переполох, было написано не им; заметив, что она смотрит на него, он улыбнулся и кивнул. Глядя на его благородное лицо, Линь Шисюэ почувствовала, как к щекам приливает румянец; она опустила голову, не в силах смотреть на него. Лю Итан, наблюдавшая за их тайными знаками, застыла в изумлении и глядела на Линь Шисюэ с возрастающим подозрением: и это — ничего между ними? Вратьё! Когда бумага во второй раз оказалась у Чжоу Вэньюаня, она уже слегка помялась, но старик бережно разгладил складки, словно держал в руках сокровище. Он встал, прочистил горло; в голосе его звучало едва сдерживаемое волнение: Государи мои, в первой теме сегодняшнего собрания — Весна — я полагал, что лучшим будет считать то, что прославляет персики в цвету, ивы в зелени, пение иволог и пляски ласточек. Однако эти стихи выбрали иной путь: через сливу воспевают весну, рассказывая о первом её предвестнике! Чжоу Вэньюань взмахнул бумагой, обводя взглядом всех собравшихся. Слива — вестник весны. Эти стихи не пишут о весеннем великолепии — они пишут о плоти и крови весны. Несколько веток у стены, цветущие в лютый холод — с виду пишут о зиме, а на деле — о весне; с виду пишут о сливе, а на деле — о человеке! Я полагаю, этим стихам надлежит быть Первейшим на нынешнем поэтическом собрании! По саду пронёсся вздох; кто-то из учёных мужей тихо читал стихи вслух, кто-то поспешно записывал их на своей бумаге. Даже несколько маститых старцев, которые доселе хмурились от отсутствия достойных произведений, теперь одобрительно кивали. Гу Исюань, услышав оценку Чжоу Вэньюаня, мысленно вздохнул: Всё-таки это духовный наставник-академик из Академии Ханьлинь — сумел прочесть в четырёх строках глубокий смысл плоти и крови весны; верно говорят, что древние в оценке стихов превыше всего ставили выражение чувств через вещи. Хотелось бы знать, какой же господин написал эти стихи? Не мог бы он выйти и побеседовать с нами, чтобы мы могли увидеть талант, способный создать столь прекрасное произведение? Едва Чжоу Вэньюань произнёс эти слова, взгляды нескольких других великих академиков и всех собравшихся в саду устремились к беседке. Собрат Ли, идите же скорее! Удостоиться похвалы великих академиков — возможность, которая выпадает раз в тысячу лет, — заторопил его Ли Фэй, услышав слова Чжоу Вэньюаня. Гу Исюань при виде этого лишь с досадой покачал головой. Он-то пришёл на поэтическое собрание только ради того, чтобы угодить матери, Мужун Юнь, и никак не ожидал, что из-за стихов о сливе всё обернётся подобным образом. Остаётся признать: Ван Аньши был слишком силён.
Но едва Гу Исюань собрался выйти из беседки, как со стороны сада донёсся звонкий голос: Кто бы мог подумать, что маркиз Уань, человек военный, способен создать столь прекрасное произведение! Это меня, Лу, немало удивляет. Собравшиеся обернулись на голос и увидели стремительно приближающегося мужчину в чёрном, расшитом золотом халате с изображением цилиня; за ним следовало несколько телохранителей. У него были мечевидные брови и звёздные очи, глубокие, как омут; чёрные волосы убраны под золотую корону, несколько прядей свободно ниспадали на плечи; на поясе покачивался яшмовый пояс с вставленными в него драгоценностями — всё выдавало в нём человека знатного и необыкновенного. Едва взглянув на этого мужчину, Гу Исюань узнал его. Маркиз Цзиньюань, Лу Хуайцзинь!
http://tl.rulate.ru/book/208876/26713266
Готово:
