Глава 2. Справедливость, да и только
В те дни, когда Ли Но лежал в госпитале с ранением, он неторопливо перебирал в памяти всю жизнь, доставшуюся ему вместе с этим телом, и выяснил, что его предшественник пошёл в армию из-за одной девушки по имени Цзян Цзяи.
Оба учились в первой уездной школе, вместе держали экзамены в вузы в 1977-м и 1978-м — и оба раза с треском провалились. Ли Но тогда почти смирился: он дважды не прошёл даже предварительный отбор, так и не увидев настоящих экзаменационных билетов. Но Цзян Цзяи не желала сдаваться — во второй раз она набрала куда больше баллов, чем в первый, и до проходного порога ей не хватило всего каких-то жалких десятков очков.
Однако две неудачи подряд исчерпали терпение семьи Цзян: в ту пору восемнадцатилетняя девушка в деревне считалась уже изрядной «перестаркой», и если она провалится и в третий раз — кто заплатит за её обесцененную молодость? И вот родные подыскали для неё «выгодную партию» — сына секретаря коммуны: и семья подходящая, и калым достойный. Не устраивало это лишь саму Цзян Цзяи.
Обиженная и расстроенная, она пришла поплакаться своему «другу» Ли Но — слёзы градом, грустный взгляд пронзает сердце; такая картина мигом разбудила в нём нечто большее, чем просто дружба.
«Не бойся, у меня есть деньги, я помогу тебе готовиться дальше».
Сердобольный Ли Но побежал домой, рассказал всё матери и попросил денег на поддержку «подруги». Но его мать была не так проста: в те времена между юношей и девушкой стояла глухая стена, и даже от лёгкого прикосновения лица заливались краской, — какие же «друзья» готовы на такие жертвы? Вот она и поспешила заслать сватов к Цзян.
Только вот семья Ли Но была хоть и зажиточной, но до избранных женихов не дотягивала, и сватовство, как и следовало ожидать, обернулось позорным отказом.
«Коль у вас такие крепкие чувства — так варите кашу прямо сейчас, а нет — забудьте, мне стыдно людям в глаза глядеть».
Восемнадцать лет — возраст упрямства. Мать, уязвлённая в гордости, вылила на Ли Но ушат брани, но тем лишь сильнее укрепила его решимость. И тогда Ли Но подал заявление в армию, давая Цзян Цзяи клятву:
«Будь спокойна: каждый месяц я буду высылать тебе пять юаней прямо в школу. Пусть весь мир отвернётся — я один буду с тобой до конца».
Новобранец получал всего шесть юаней в месяц — и отдавать пять из них девушке... какие же они «друзья»? А Цзян Цзяи ответила ему: «Если я поступлю в университет — век тебя не забуду».
Влюблённый парень ушёл на фронт зимой 1978-го, только попал в часть — и тут же выдалась возможность отличиться; он написал рапорт кровью и шагнул в бой... а вернулся оттуда уже с чужой душой.
Очутившись в этом мире, Ли Но не переставал удивляться поступкам прежнего хозяина тела.
«Разве любовь в восьмидесятых бывает настолько чистой? Они даже пальцем друг друга не коснулись, а он уже готов жизнь положить?»
Однако, как ни крути, Ли Но не прекратил помогать Цзян Цзяи, а когда появились боевые надбавки, даже увеличил ежемесячное пособие до десяти юаней. Раз уж он принял это тело — значит, должен принять и его судьбу, и его долги. И вот Цзян Цзяи поступила в университет, а когда Ли Но лежал в госпитале, от неё пришло письмо, содержание которого оказалось... многозначительным:
«Не волнуйся, даже если ты останешься калекой, я буду кормить тебя до конца дней... тоже по пять юаней в месяц...»
***
«Дзинь-дзинь-дзинь!»
Резкий металлический звон вырвал Ли Но из раздумий. Звук доносился со стороны кухни: какой-то повар в переднике колотил молотком по висевшему на столбе старому железу — точно такой же звон в те годы во многих сельских школах заменял звонок на перемену, возвещая о долгожданной свободе после изнурительной умственной работы. А здесь, на стройке, этот звон означал лишь одно: конец рабочему дню и начало еды.
Услышав его, люди, до того молча вгрызавшиеся в землю, мигом, словно школьники, услышавшие звонок, бросали инструменты, хватали миски и неслись к кухне, обгоняя друг друга. Еда — это базовая, важнейшая человеческая потребность, а после тяжелейшего физического труда голод затмевает всё на свете. Когда ты три дня питаешься впроголодь, когда живот прилипает к спине, все эти писаные красавицы и даже право владеть миром отходят на второй план — хоть сам Нефритовый император явись, а сначала я буду жрать.
У кухни уже расставили три стола, но корзины с лепёшками и тазы с едой ещё не вынесли. Голодные, толпившиеся впереди, то и дело привставали на цыпочки, заглядывая внутрь, и судорожно сглатывали слюну.
— Эй, Второй, чуешь, что на обед? Я уже еле ноги волоку...
— А нос у тебя что, не работает? Или не чуешь пар от лепёшек?
— Нюх-то работает, да мне интересно, какая подлива сегодня...
— Подлив не гадай — всё одно те же три навара. Или ты думаешь, нам мясо обломится? Народу-то вон сколько... на всех не напасёшься, слыхал такое?
— А вдруг и мясо дадут? Мой батя два года назад на север ездил, мосты строил — там раза три капусту с мясом давали...
— Хватит фантазировать! Строительство мостов — это государственный заказ, а ремонт каналов — местная повинность. Хлеб дают досыта — и на том спасибо. Мясо? Размечтался!
На этой трудовой повинности кормили за казённый счёт: сверху отпускали зерно по нормам, а чтобы поднять дух, зажиточные бригады добавляли ещё немного — лишь бы люди не голодали. Правда, это всегда была смесь грубого и белого зерна — о пшеничных булках на каждый обед и не мечтай.
Человеку из будущих десятилетий слова «накормят досыта» могут показаться шуткой, но в 1980-м это была святая правда. Семейный подряд тогда ещё не пришёл повсеместно, и крестьяне брали зерно у бригады в долг. При китайской натуре — разве кто станет занимать в долг, не зная удержу? Так что в каждом доме впроголодь, и подрастающие парни, сколько ни ешь, всё равно мало — никто не даст тебе наесться до отвала.
А теперь взгляните на эту толпу перед кухней: галдят, толкаются, будто куры вокруг корыта, — и сразу поймёшь, как же манит их простой «сытый живот».
Ли Но не стал лезть в общую свалку, а остался стоять на месте. Вскоре к нему подтянулись человек двадцать, выстроились в две шеренги и начали перекличку:
— Раз, два... двадцать два, двадцать три... докладываю: по списку двадцать три, в строю двадцать три...
Это были бойцы его отряда народной милиции — в мирное время крестьяне, в военное — солдаты. Ли Но командовал ими всего несколько дней, но по тому, как ровно они стояли и как серьёзно смотрели, было видно: авторитет он завоевал. И это как раз то, за что Лайфу назвал его «хитрым». Ведь прежнего командира перевели на повышение в волость, и многие метили на его место, а тут какой-то сопляк обошёл их — недовольства и подножек жди. Однако Ли Но принёс с фронта не только боевые навыки, но и умудрённость двух жизней, и такие мелкие интриги ему были нипочём. По сравнению с его прошлыми коллегами-пройдохами эти земляки казались просто ангелами; Ли Но даже и усилий не приложил, как они уже ходили у него по струнке.
— Направо! Шагом марш к месту питания.
То, что Ли Но сначала построил отряд, а потом пошёл обедать, могло показаться излишним — ну зачем эти церемонии? Однако когда двадцать с лишним человек в строю приблизились к раздаче, их порядок сразу бросился в глаза и резко отличался от остальных.
Старый Хань Лаошуань, заведующий кухней, встал и гаркнул во всю глотку:
— Строиться, всем строиться! Кто не построится — еды не получит! А не то как позавчера опять таз с кашей опрокинете — тогда хоть подавитесь, сброд!
— Дядюшка Лаошуань, в других бригадах никто не строится, может, нам не выделываться?
— Не строятся? А ты глаза разуй — вон милиционеры уже в строю!
— Так милиционеры — это военные, а мы — народ...
— Какая разница, военные или народ! Я спрашиваю: вы люди или нет? Неужто у людей могут быть две разные породы?
Порядок — это сердцевина любой коллективной работы; способность наладить дисциплину — главный признак управленца. А ещё порядок заразителен: раз здесь есть такой «маяк», как Ли Но, окружающим трудно спорить. Правда, выражения лиц были у всех разные: кто усмехался, кто стыдился, а кому было и вовсе наплевать.
Под суровым окриком Хань Лаошуаня из толпы наконец вышли бригадиры производственных групп и принялись наводить порядок в своих рядах.
— Все в очередь, чего напираете? Раньше сожрёте — что, сразу растолстеете? Позже проглотите — помрёте, что ли? — выругался бригадир первой группы.
А бригадир второй группы, Ван Циннань, вставил своё словцо с двойным дном:
— Я же вам говорил: хоть помирайте с голоду, а в очередь становитесь. Вон посмотрите на отряд товарища Ли — двадцать человек за отдельным столом, а и то стоят рядком, не суетятся. У нас отдельного стола нет, значит, надо тем более не спешить. А если вы все толкаться будете — так и вовсе обеда не видать!
Ли Но покосился на Ван Циннаня — тот явно камень в его огород кидал. Ведь при упорядоченном питании группы получают еду отдельными партиями. У Ли Но их отряд занимал одну линию, а остальные группы были куда больше, но обслуживались за двумя столами, и очереди у них вытягивались длиннее. Ван Циннань намекал, что это несправедливо, и Ли Но, по его словам, просто красовался и выставлялся напоказ.
Но в глазах Ли Но он как раз и защищал справедливость. Абсолютного равенства не бывает, но относительное — необходимо. Всем известно, что поварская черпалка — это один из главных измерителей справедливости. Если люди выстроятся в очередь, а третий дедушка с другими старшими будут следить, то еды всем достанется примерно поровну. А если все кинутся в кучу, устроят свалку — разве тихие и робкие не получат меньше, а наглые и сильные не урвут себе лишку? Где слабые, там сильные норовят наехать — это в крови у человека.
Как в автобус без очереди: всегда первыми влезают те, кто покрепче и понаглее, а робкие и хиленькие так и маячат сзади. На днях как раз один, доведённый до крайности, вспылил, и пошла драка, перевернули даже таз с кашей. Люди за день намаялись, у каждого нервы на пределе, даже глиняный болван и тот характер показывает. А деревенские ещё и родами держатся друг за друга; мелкая ссора мигом переросла в массовую потасовку, и Ли Но с третьим дедушкой едва угомонили толпу. А потом несколько дней группы чинили друг другу пакости, и ремонт каналов заметно замедлился.
Вот поэтому Ли Но и сговорился с дедушкой сыграть эту «двухголосую комедию»: он сам подаст пример, а дедушка наведёт порядок под шумок. Ли Но красоваться не собирался, он знал: любой, даже на первый взгляд «лишний» порядок нужен, чтобы предотвратить беду. Раз случилась одна потасовка — не случится ли вторая? Нравы в восьмидесятые хоть и патриархальные, но кулачные бои были привычным делом.
Однако прошло уже три-четыре дня, а в очереди по-прежнему сумбур; только когда третий дедушка рявкнет, народ кое-как выстраивается. Значит, такие бригадиры, как Ван Циннань, в управлении слабы, чутья у них нет. Почему он не выстроил свою группу заранее? Да потому, что те, кто вечно впереди, самые сильные, и ссориться с ними не хочется. Всякому, кто привык хапать больше других, трудно вдруг сделать всех равными. Но если ты не можешь навести порядок даже в своей маленькой группе из-за боязни обидеть соседей — то как ты сможешь управлять людьми в большом деле?
Ведь на этой повинности работают не только бригады Ханьвана — вся волость Цзиньху, целых полтора десятка бригад, трудится неподалёку. Начальство из волости каждый день объезжает участки: сразу видно, где порядок, а где сброд. Коли председатель бригады не продвигается, то разве ты, мелкий бригадир, дождёшься повышения? А третий дедушка приметил Ли Но именно потому, что тот умел находить способы наладить порядок и повысить производительность всей работы.
— А ну расступись, расступись, стройся, сейчас кормить будем!
— Сегодня одно блюдо и похлёбка — лопните, обжоры!
Увидев, что люди более-менее выстроились, повара вынесли еду: из огромных плетёных корзин валил пар, в больших алюминиевых тазах плескался суп — у голодных заурчало в животах.
Ли Но прищурился — вот что им подали.
В корзинах красовались золотистые кукурузные лепёшки, а под названием «блюдо» скрывалась жареная капуста без единой капли масла, а суп — шпинат с яйцом, в котором яйца было столько, что даже на водоросли не хватило.
http://tl.rulate.ru/book/204887/25214739
Готово:
