Цзинкоу и Гуачжоу разделяет лишь река, а до Чжуншаня – считанные перевалы.
В наши годы гора Чжуншань зовётся Цзяншань, однако строка эта по-прежнему верна. Всё потому, что название «Чжуншань» – древнее, ханьское; когда же Сунь Цюань строил крепость Шитоу, имя пришлось сменить из табу: деда его звали Сунь Чжун. Великой же империи Цзинь, разумеется, не было никакого резону чтить табу деда Сунь Цюаня; напротив, употребить ханьское название – значит показать свою учёность, не правда ли?
Верно, в конце седьмой луны Лю Ачэн вместе с потоком переселенцев под началом вождя Лю Жэньгуна добрался до своей заветной духовной родины – Цзянькана… ну, и до соседнего с ним Цзинкоу, что в стихах грядущих эпох встречается на каждом шагу.
Скорость и впрямь оказалась велика; вторая половина пути, после реки Хуайхэ, прошла на удивление гладко и куда быстрее прежнего.
Причина тому была одновременно жестока и забавна: тот грабёж на Хуайхэ хоть и лишил отряд почти всего скота, вьючных животных и даже тележек, но зато позволил всем идти налегке.
Более того, тот организованный разбой отбил у цзиньских чиновников по пути всякий интерес к этой нищей ватаге; а раз у Лю Жэньгуна имелся надлежащий документ от главного военного округа, то причин не выдавать паёк тоже не оставалось.
Если поразмыслить – не выдай они пайка, им бы нечего было и уворовать, так что дело пошло на лад.
Побеги и разделения, конечно, случались – и весьма часто; из тысячи с лишним дворов, из трёх-четырёх тысяч человек осталось меньше тысячи дворов, почти три тысячи душ. Но побеги эти почему-то не сказались на скорости основного отряда.
Впрочем, была в том и кое-какая скромная заслуга Лю Ачэна.
И этот уже поднявшийся до управленца в отряде переселенцев мог с чистой совестью заявить: заслуга его хоть и невелика, но вот затея с централизованным производством соломенных сандалий и само сандальное ведомство – те сослужили службу немалую, превзойдя все ожидания.
Во-первых, замысел с самого начала удался: взяв под контроль этот необходимый в пути товар, стало возможно сдерживать отряд… Соломенные сандалии непрочны – пройдёшь вёрст восемьдесят-сто, перейдёшь вброд речушку или попадёшь под дождик, и они уже никуда не годятся. А тут ещё пришлось миновать большое болото Шэянху – и выбора не было: покупать сандалии можно было только у Лю Жэньгуна… У людей же ни денег, ни добра не осталось. Приходилось либо менять на драгоценное зерно, либо слушаться Лю Жэньгуна, или же – и старейшины Лю из Дунвэя, и самого Ачэна – идти работать на отряд, чтобы заработать на завтрашнюю пару сандалий.
Кто шёл рубить хворост, кто брался пару дней таскать на себе чужого ребёнка – так и жили.
Во-вторых, появился и побочный эффект – не сказать чтобы неожиданный, по крайней мере для Лю Чэна, – производительность сандального дела резко возросла.
И впрямь: когда дедушка Ван и прочие опытные плетельщики перестали беспокоиться о своей и семейной безопасности на ночлег, о тепле по ночам, о дневной стряпне, да и сырьё им не нужно было самим искать и обрабатывать – работа пошла куда быстрее.
Сперва Лю Чэн опасался, что эти мастера станут противиться: всё-таки работа шла в общий котёл. Но на деле они были необычайно воодушевлены возможностью служить самому Лю Жэньгуну – словно плести сандалии для вождя переселенцев было особой честью.
Что же до тех несчастных и их семей, что собрались вокруг, – те и вовсе были полны благодарности до слёз. Дедушка Ван, например, не раз повторял: не приюти его господин Лю – не видать бы ему и внучке спасения. И при малейшей возможности тащил внучку кланяться в ноги дому Лю Жэньгуна, во всеуслышание величая того «господином»!
Так они сами, по доброй воле, шли в зависимые крестьяне – и ещё боялись, как бы их не отвергли.
Вернёмся к настоящему. Как только добрались до переправы Гуачжоу, какие-то чиновники для вида попытались заступить дорогу: мол, переправляться нельзя. Но у Лю Жэньгуна и впрямь нашлись связи – он переговорил с ними сам, и отряду дозволили переправиться через реку.
За рекой оказалась знаменитая гора Бэйгу, а у пристани уже ждали чиновники из Южного Сюйчжоу. Они, нахмурясь, прочли наставление: дескать, хоть главный военный округ и дозволил переселенцам из северного Чу перейти на юг, но селиться велено в определённых местах, ходить – только в окрестностях Цзинкоу, дожидаться местных властей для получения временных документов; кто ослушается – карать по всей строгости.
Говорилось это лишь для Лю Жэньгуна; простые переселенцы и слов тех не слыхали – непонятно, кого предупреждали.
Лю Жэньгун, как обычно, держался спокойно; после его беседы с чиновниками те сразу сменили гнев на милость: распоряжения были изменены, роздан очередной паёк, и вождю с людьми велели держать путь в округ Ланъя, учреждённый для переселенцев.
«Учреждённый для переселенцев» означало: когда двор Великой Цзинь, бежав на юг, потерял свои прежние области и уезды, он, чтобы приютить, успокоить и управлять бежавшей знатью и народом, учредил на подконтрольной территории соответствующие округа-копии.
Скажем, на севере был большой Сюйчжоу, долгие годы не подвластный двору; вот вокруг Цзинкоу и выделили малый Сюйчжоу, прозванный Южным Сюйчжоу. В Сюйчжоу был округ Ланъя – и в Южном Сюйчжоу учредили свой, малый округ Ланъя. Говорят, что сам великий генерал, покоряющий Запад, Хуань Вэнь, в молодости служил в этом малом Ланъя администратором, чем-то вроде правителя округа, и даже посадил в крепости Цзиньчэн знаменитое дерево.
Тут, однако, вставал вопрос: семья Лю Чжи происходила из уезда Пэнчэн области Сюйчжоу, жили же они на стыке Пэнчэна и области Пэйцзюнь; никак их не должны были поселить в округе Ланъя, учреждённом для переселенцев… Если вспомнить происшествия на переправе Гуачжоу и у горы Бэйгу – в этом непременно скрывалась какая-то причина, только Лю Ачэну было не узнать её.
Так они, следуя указаниям местных чиновников, двинулись по великому тракту Цзинкоу сперва на запад, затем на юг и добрались до долины, где с одной стороны высились горы, с другой тянулся лес, а вдоль неё бежал на запад ручей. Сказывали: это уже земли учреждённого округа Ланъя. Тут и разбили лагерь.
Что до гор – Лю Ачэн уже догадался: должно быть, где-то у южных отрогов хребта Нинчжэнь, у гор Баохуа, Таншань или Фаншань. Ручей, что бежал на запад, скорее всего, впадал в реку Циньхуай. А дорога, по которой они пришли, была той самой, что вела из Цзянькана и Цзинкоу в Цзюжун.
Но разделяло их тысяча шестьсот лет – о грядущем процветании не было и помина. Иные поговаривали, будто в ущелье промеж двух гор слышали рёв тигра.
Страшно.
Всё лежало в руинах; хотя все были голы как соколы, но после того, как обосновались, в отряде ощутимо повеселело – словно не было того великого грабежа полмесяца назад. Вон и Лю Хуцзы, точно сошедшая с мельницы дикая ослица, мигом собрал полтора десятка здоровых спутников и исчез, ещё спросив Ачэна, не хочет ли он с ними?
Куда? Зачем? На что?
Лю Ачэн не успел ничего понять – Лю Хуцзы, потеряв терпение, умчался со своими.
Но тем лучше: парень тотчас пошёл к Лю Жэньгуну с новым предложением – решил, видно, твёрдо держаться за сандальное дело.
— Так и будешь держаться за эту сандальную артель? — Не скрывая удивления, спросил Лю Жэньгун. — Теперь не нужно спешить в пути – неужто сандалии ещё на что-то сгодятся?
— Их можно менять на рынке на уксус, соль и масло, — пояснил Лю Чэн. — Мы только прибыли, господин: хлеб у нас есть, дров сами нарубим, но масла, соли и уксуса – нет… Пока мы бежали, спасая жизнь, можно было терпеть несколько дней, но теперь – как тут вытерпеть? По дороге я приметил на великом тракте Цзинкоу несколько торжков. Сандалий у нас много; мы со старейшиной Лю продадим лишние и купим приправ, – хоть какая-то помощь каждой семье.
— В этом есть смысл, — кивнул господин. — Но через несколько дней двор должен выдать нам документы, обещана и помощь. Каждая семья тогда и продержится – зачем же лишние хлопоты?
Ты ещё веришь в казённые подачки?!
Лю Чэн промолчал, лицо его осталось невозмутимым; он лишь поспешил уговорить:
— Даже если двор даст документы – разве дадут они нам уксус и масло? А если дадут – в сандальной артели немало сирот и вдов; если мы их придержим, дадим им заработать на пропитание детей, – разве не благое дело? И ещё я скажу: кроме сандалий, надо бы собрать и тех, кто умеет плести циновки. Раз уж мы осели – циновки станут ходовым товаром… И опять же: двор даст семена и одежду, но циновок не даст.
Лю Чжи наконец сдался, одобрительно закивал:
— Ачэн, ты всё так же осмотрителен. Я уже поверил тебе в пути; дело это поручаю тебе – делай вместе с третьим старшим братом.
Лю Чэн, получив добро, обрадовался и тут же вцепился в своё право: не только удержать сандальную артель, но провести рыночные преобразования и расширить циновочное ведомство. Наутро же он вместе с третьим дедом Лю взял две из немногих уцелевших тачек и, не в силах ждать, отправился на торговлю по великому тракту Цзинкоу.
Лю Жэньгун, увидав это, решил, что дело ненадёжно, и велел Лю Хуцзы, уже собравшемуся в путь, выделить двоих людей: один – тачку толкать, другой – охрана. Вышло сподручно.
Надо сказать, великий тракт Цзинкоу был в те годы Великой Цзинь одной из важнейших дорог. Он тянулся вдоль реки, опираясь на горы, на достаточном расстоянии от воды, беря начало у северо-восточных ворот столицы – Цзянькана. Вдоль него размещались знаменитые восемь крепостей-станов, одиннадцать городов и тридцать три сигнальные вышки. А конец дороги упирался в последний и самый крупный стан – крепость Тевэн, что лежала у подножия горы Бэйгу и была фактической столицей Цзинкоу.
Крепость Тевэн на севере смотрела на переправу Гуачжоу, на юге запирала канал Саньу, собирая всё богатство и налоги тех земель.
Отсюда и пошло позднейшее название Чжэньцзян – «Оберег реки».
Впрочем, даже в те времена как «Южный Сюйчжоу», так и общепринятые границы Цзинкоу, и все военные укрепления определялись именно великим трактом Цзинкоу, а не наоборот.
Даже дом Си из Гаопина – по «Политике южнозийских знатных домов» второй по значению после четырёх правящих кланов – достиг прочного и устойчивого положения именно благодаря тому, что Си Цзянь, великий заслуженный деятель после мятежа Ван Дуня, взял в свои руки Цзинкоу.
Цзинкоу был главной опорой дома Си из Гаопина, их нерушимым основанием. И великий тракт Цзинкоу был главной артерией этой опоры.
Часть этих сведений Лю Ачэн знал ещё до своего переноса, часть вывел логически. А по большей части их набрался он на стихийном торжке на пересечении великих трактов Цюйжун и Цзинкоу.
Явились-то они сандалии продавать, но едва добравшись до места, он, под предлогом разведки, отправился бродить и слушать: порасспрашивал одного, послушал другого – начал с самого тракта Цзинкоу, добрался до слухов о клане Си, а третий дед Лю уже десяток сандалий продал, а парень всё ещё разведывал.
— Главный военачальник – он и есть главный военачальник, он же родной отец государыни-матери! Неужто не быть ему главным? Цзинкоу у него под рукой уже несколько лет.
— Дом Си? Те, кто сейчас в доме Си всем заправляет, подались на юг – в небожители, нет их в Цзинкоу.
— Дом Се? Говорят, живут они, как и дом Ван, в переулке Уихэн. Мы туда хворост возили продавать – за проход через водяные ворота берут пять монет, а продать не удастся – хлопот не оберёшься… У них молодые господа выезжают в крытых повозках да с десятками красивых певичек – дело обычное.
— Дом Ван… Эти люди – все как один небожители. Разве простому смертному их увидеть?
— Армия Северного Удела – это наша, здешняя, цзинкоуская армия. В неё набирали людей из Цинчжоу и Сюйчжоу. Её создал Си-сыкун, когда подавлял мятеж.
— Западное правительство – это юйчжоуская армия. Её устроили по образцу цзинкоуской – тоже из переселенцев. И к нам отсюда люди шли служить – всё с севера же… А не цзинчжоуская. Цзинчжоу – это армия генерала Хуаня.
— Почему Западное правительство не зовётся Северным, а Северное – Восточным – почём мне знать? Ты покупать будешь или нет?
— Это я знаю. Когда только переселились на юг, двор учредил военный штаб. В нашем Цзинкоу как раз разместился штаб северного главнокомандующего – его и прозвали Северным двором. Мой отец там когда-то служил.
— О государыне-матери разве можно говорить? Знаю я, сколько лет государю?
— Я знаю, что ты новичок. Поживёшь здесь год-другой – сам будешь знать лучше меня…
Надо сказать, Цзинкоу хоть и не был самим Цзяньканом, но дух столицы чувствовался здесь крепко. Стоило на рыночной площади заговорить с кем-нибудь из прохожих, ткнуть пальцем в сигнальную башню на реке и спросить, что да как, – и любой мог с ходу перечислить всех: Ванов, Хуаней, Чу, Се и Си.
Только теперь Лю Ачэн наконец понял, в чем дело, и узнал, что за человек этот самый Чу Поу, главный военный округ. Оказывается, он был родственником императорского дома по женской линии – родным отцом правящей вдовствующей императрицы! И при этом, будучи таким родичем и главой военного округа над пятью областями, он все равно стоял в одном ряду с Ванами, Се, Си и Хуанями! Во всяком случае, в народе его слава гремела громче, чем у Си или Се, а род Се и вовсе считали прихлебателями Чу.
Почему так вышло – похоже, род Се тоже поднялся из-за родства с императорским домом, но у них это было на поколение дальше.
Так и пролетело время до самого вечера, когда солнце уже клонилось к западу. Лю Ачэн, довольный, вернулся к своему лотку – и тут же увидел старого деда Лю, который ждал его с каменным лицом:
— Ачэн, ты что, ходил цены на соломенные сандалии разузнавать?
— Нет. — Лю Чэн покосился на другой лоток, торговавший сандалиями и циновками, – до него было шагов семь-восемь, не больше. — Просто ходил разузнать про дела государственные.
Услышав это, дед Лю как-то сразу потерял прежнее выражение лица. Вздохнул и спросил снова:
— И что разузнал? Спросил хоть, правда ли, что мы в «белых реестрах» и нас не трогают ни трудовой повинностью, ни податями? Дают ли зерно на новую пашню? Как зимовать будем?
Лю Чэн опешил. Потом развел руками и горько усмехнулся:
— А ведь я про это и забыл.
— Так о чем же ты разузнавал? — Старик снова начал закипать.
Лю Чэн, однако, не растерялся. Он принялся с воодушевлением пересказывать все, что узнал о цзинкоуских дорогах, о военных вестях, о том, почему Северный гарнизон так прозвали, и всякие слухи про Ванов, Се, Чу и Си. Дед Лю через силу дослушал до конца, махнул рукой и, потирая шрам в углу рта, выдавил:
— Делай как знаешь.
Парень выдавил смешок и, наконец, прислонился спиной к большому дереву за лотком с сандалиями. Глаза у него все еще бегали, ни одна телега мимо не проскочит, ни один лотошник не спрячется.
А по правде говоря, в торговле сандалиями от него сейчас толку было мало. Кто бы ни подошел – купить пару за три-пять монет. Три – это настоящие «пять шу», а пять – те самые южные частные «монеты Шэня». Или за меру проса – за одну меру нового, южного, этого года, за две – старого, трехлетнего и старше… В этих делах старый дед Лю был проворнее любого. Нужен ли был здесь он, парень?
И потом, дед Лю уже понял: этот малый просто ухватился за повод, чтобы пошататься по рынку и развлечься.
Молодое сердце – что с него взять?
Так Лю Чэн, прислонившись к дереву, проводил глазами еще четыре-пять пар проданных сандалий и уже собирался пуститься в очередные мечты, как вдруг к лотку подошел покупатель, который заинтересовал его по-настоящему.
Человек был темнолицый, вел под уздцы лошадь. Одет в приличный конопляный халат, на голове – когда-то ладный «цзиньсянь» на один гребень, на поясе – флейта. Ростом высок, но чуть горбился… Все вместе придавало ему вид заправского, хоть и небогатого, ученого мужа средних лет. Но если присмотреться – платье на нем было грязное, головной убор потертый, волосы грубые, желтые, а левая соломенная сандалия и вовсе разошлась по шву, дальше не годилась.
Когда он приблизился и остановился перед лотком, от него ясно тянуло кислым запахом пота – тем же, что и от прочих оборванных беженцев.
Даже сильнее, потому что он был в халате, до этого спешил, весь взмок – и запах выходил гуще.
— Сандалии… почем? — Пощупав пару, подал он голос. Голос оказался довольно молодым.
Выходит, он просто выглядел старше своих лет из-за поношенной одежды, усталого вида и запущенности. А еще горбился – вот и приняли его за человека среднего возраста.
— Три монеты «пять шу», или пять «монет Шэня», или мера нового проса, или три меры старого, — вызвался ответить Лю Чэн. — Или на ткани-одежду сменяем, с нас не убудет, сандалий хватит. Там уже на глаз решим, сколько чего. … Да и вообще, ежели у вас есть соль, уксус, масло или что другое пригодное – тоже обменяем.
Высокий, чуть горбатый и казавшийся старше своих лет молодой человек явно заколебался. Затем снял с пояса мешочек, открыл – и вытряхнул оттуда всего одну «монету Шэня». Дед Лю, который до того улыбался, тут же посуровел лицом.
Тот, не найдя иного выхода, достал другой мешочек, вытряхнул – и на ладонь выкатился недоеденный рисовый колобок.
— Это нам ни к чему. — Дед Лю замахал руками.
Молодой человек явно смутился. Даже двое мужиков, что помогали толкать тележку, переглянулись молча – ведет такую крепкую лошадь, а в кармане всего одна монета? Куда хуже, чем у них, беженцев.
А Лю Чэн еще раньше заметил: седло и уздечка были почти новые – не вязались с его поношенным платьем. Похоже, коня он перехватил у кого-то на время. Судя по всему, перед ним и правда стоял отпрыск ученого рода, только донельзя обедневший.
Тут парень нащупал еще одну вещь – ту самую поношенную бамбуковую флейту на поясе.
Не успел он и рта раскрыть, как дед Лю снова собрался замотать головой.
— Если согласны, можем и на флейту обменять, — опередил его Лю Чэн. Сказал он это не из жалости – просто понял: его собственный образ должен представлять из себя обедневшего сына ученого рода. Так стоит ли относиться с пониманием к такому же, как он сам, «Сянцзы»? * [* Вероятно, отсылка к образу рикши из повести Лао Шэ].
Дед Лю покосился на неожиданно вмешавшегося парня, но промолчал.
Горбатый долговязый тоже промолчал. Лицо у него было темное – не поймешь, покраснел он или нет. Он просто положил флейту, взял пару сандалий, присел и принялся их менять. Переобувшись, он, однако, не ушел, а спросил с любопытством:
— У вас тут всего несколько человек – откуда столько сандалий на продажу?
Вот он, тот самый обедневший ученый – редкий случай. Лю Ачэн решил с ним потолковать – и рассказал все начистоту.
Но не успел он договорить и до половины, как на западной околице рынка кто-то приглушенно выкрикнул одно слово. И в то же мгновение этот рынок, словно бы дремавший весь день от послеобеденного солнца, вдруг ожил: не только прохожие, что стояли на дороге, но и сами торговцы мигом начали сворачивать товар – кто на плечо, кто волоком – и шарахаться к обочине.
Скоро и Лю Ачэн с остальными расслышали это слово:
— Слуги с топорами идут!
Едва услышав, дед Лю среагировал мгновенно: крикнул помощникам, те дернули за веревку, на которую были нанизаны сандалии, и затащили их за дерево. Затем вдвоем укатили следом и свои тележки. Оглянулись – а Лю Ачэн все стоит столбом рядом с тем долговязым бедняком. Пришлось бежать обратно, хватать парня за рукав и тащить за дерево.
Лю Ачэн, который тоже было вытянул шею, не стал перечить своим. Только усмехнулся на ходу тому высокому и спрятался за стволом – подглядывать.
Спустя мгновение по великому тракту Цзинкоу потянулась вереница из десятка с лишним повозок. Спереди и по бокам шагали несколько вооруженных слуг с топорами – расчищали дорогу. Но больше всего поражало другое: почти половину обоза составляли тяжелые крытые телеги, и в каждой сидело по несколько разодетых красавиц. Две-три повозки и вовсе, не стесняясь, откинули занавески и, указывая пальцами на жмущихся к обочинам торговцев, пересмеивались и шутили.
Весь рынок долго провожал взглядом удаляющийся обоз, охраняемый теми самыми слугами, и только потом вокруг снова воцарился порядок.
— Мы уже немало продали, где-то да отчитаемся. Поскорее сменяем на соль с уксусом да и уйдем, — старый дед Лю, все еще не пришедший в себя, зашептал парню из-за дерева.
Лю Ачэн спорить не стал.
Так и вышло: один из двух подручных погрузил остатки сандалий на тачку, а другой вместе с дедом Лю отправился с деньгами за уксусом, тканью, солью и прочим.
А Лю Чэн, не в силах сдержать любопытство, подошел к долговязому в конопляном халате:
— Скажи, брат, эти южные слуги с топорами впрямь могут средь бела дня рубить людей прямо на улице?
— Вообще-то, если их не задевать, они сейчас не так уж часто и рубят, — усмехнулся тот и пояснил, не отпуская повода. — А уж хозяин этого обоза – я только глянул на этих разодетых девок и на эти телеги, какие только отшельники используют. А еще если прикинуть время… точно тебе говорю – это тот самый знаменитый горный затворник из рода Се, закончил носить траур и собирается обратно в Куайцзи, нежиться там…
Лю Чэн сначала слушал и смеялся вместе с ним над очевидными насмешками в словах «сейчас», «не так уж часто» и «отшельник». Но тут он дошел до конца и замер. Затем спросил прямо:
— Это что же сейчас было – Се Ань?!
Долговязый наконец перестал кривиться и внимательно оглядел стоящего перед ним юношу:
— Ты тоже знаешь Се Аньши? Прости, не спросил твоего имени.
— Ты, брат, постарше меня, так что мне первому пристало твое имя узнать, — поспешно сложил ладони Лю Ачэн. — Прости, что раньше не представился.
— Клан Лю из Пэнчэна, Лю Лан. Уже надел шапку, а в «цзы» у меня только прозвище Цзили. Зови меня просто Лю Цзили, — горбатый долговязый, возвышаясь над собеседником, гордо ответил на поклон.
Лю Чэн, только что потрясенный тем, что Се Ань проехал от него в каких-то десяти шагах, теперь просто онемел. И что за напасть – все кругом Лю да Лю? Да еще все, как один, из Пэнчэна?! Неужели в этом Цзинкоу расплодили целое гнездо клана Лю из Пэнчэна?
…
Ань хоть и предавался утехам среди гор и долин, но в каждое странствие непременно брал с собой девиц. Когда же его всё не удавалось призвать на службу, а цзяньканский император в ту пору был регентом, он изрек: «Аньши рад разделять с людьми радости – стало быть, не сможет не разделить с ними и печали. Призови его – и он явится».
— «Цзинь-шу», жизнеописание Се Аня.
http://tl.rulate.ru/book/204286/25014739
Готово:
