Кабинет секретаря уездного комитета Цинпинсянь.
Молодой статный секретарь толкнул дверь и негромко произнес:
— Секретарь Чжао, пора.
За широким рабочим столом Чжао Чжибан кивнул. Он отложил фотографию в рамке, снял очки и потер переносицу.
У него была привычка спать днем, но сегодня в обед сон не шел, и сейчас глаза саднило, а глазные яблоки будто распирало изнутри.
Заседание комитета, назначенное на два часа, из-за его личных дел было перенесено на половину третьего.
Но никто не смел роптать. Даже если и было, все держали это при себе.
Чжао Чжибану нравилось это чувство: слово его — закон, и он — единственный правитель.
Он поднялся, взял дневник и термос, затем неспешной, уверенной походкой направился в зал заседаний.
Когда он подошел к двери, в зале еще слышался приглушенный шепот, но стоило ему войти, как воцарилась мертвая тишина.
Чжао Чжибан остался доволен переменой. Не отводя взгляда, он прошел к главному месту и сел. Окинув присутствующих тяжелым, властным взглядом, он наконец начал говорить.
Следуя заранее подготовленной секретарем речи, он зачитал вступительную часть, а затем перешел к собственным рассуждениям — пылко, с нажимом и красноречием.
Вопросы повестки разбирались один за другим. К каждому пункту прилагались заранее подготовленные отчеты и комментарии от ответственных отделов — все по существу и строго по регламенту. Директор аппарата уездного комитета уже проверил их, так что Чжао Чжибану оставалось только зачитывать.
Если что-то не устраивало, он отступал от текста: то критиковал, то давал наставления, то раздувал из мухи слона — так он и демонстрировал свой авторитет, и подчеркивал свой уровень.
Завершался этап обсуждением кадров. Начальник организационного отдела доложил по утвержденному плану, после чего решение было принято единогласно. Все были довольны.
Заседание тянулось вяло и вяло, закончившись лишь в пять пятьдесят вечера. Когда люди разошлись, Чжао Чжибан и уездный магистр остались в зале, чтобы обсудить ключевые задачи на ближайшее время. Посовещавшись, они пришли к согласию и только после этого Чжао Чжибан вернулся в свой кабинет.
Первым делом он отхлебнул горячего чая, заваренного секретарем. Он был доволен всем, что его окружало. Будучи одним из немногих секретарей уездного комитета в городе, имеющих ранг заместителя начальника департамента, он больше не стремился к большему.
Дзинь-дзинь!
Зазвенел мобильный. Он взглянул на экран — звонила жена.
Брови его нахмурились, он с явным раздражением нажал на кнопку приема:
— Алло?
На том конце провода раздался голос, резкий, как удар по ржавому тазу, — она спрашивала, придет ли он сегодня на ужин.
— Не приду. У старика сегодня день рождения, я еду в провинциальный город, так что вечером обратно не вернусь.
Связь прервалась. Он снова взял в руки рамку с фотографией и погрузился в раздумья.
Прошло немало времени, прежде чем секретарь снова вошел:
— Секретарь Чжао, пора, пора выдвигаться.
Чжао Чжибан кивнул, бережно положил рамку в ящик и запер его. Он поднялся и вышел из здания, сев в машину.
В этот раз это был не его привычный «Ауди», а Land Cruiser 4700, и за рулем сидел водитель, которого он привез еще из Цинцзяна.
— Подарки купил?
— Все готово, господин руководитель. Как вы и велели, брал без лишней роскоши.
— Хорошо. Старик не любит расточительства, лишние траты его только злят.
Чжао Чжибан посмотрел в окно, взгляд его стал отсутствующим.
От Цинцзяна до Цинпинсяня — от подчиненного до правителя края. Смена положения изменила и его внутренний мир. Это изменение не было заметно со стороны, но для него самого разница была колоссальной.
Вскоре они подъехали к одноэтажному дому на северной окраине провинциального города. Чжао Чжибан вышел из машины, взял с заднего сиденья два подарочных набора и вошел в ворота.
Дом был построен очень аккуратно: квадратный двор, обнесенный кирпичной стеной высотой в два метра, и широкая дорожка, ведущая прямо к крыльцу.
Пять кирпичных комнат выглядели величественно. Во дворе горел яркий свет, из дома доносились громкие голоса — пир уже начался.
В душе Чжао Чжибана шевельнулось неприятное чувство, но он тут же подавил его. Когда водитель открыл дверь, лицо секретаря озарила лучезарная улыбка.
— Папа, мама!
— О, второй приехал? Если на работе завал, не стоит и возвращаться в такой поздний час.
— Как я могу не прийти на ваш день рождения!
— Старший брат, невестка!
Рядом с Чжао Лаоецзы сидел мужчина средних лет. У него были густые черные волосы и золотые очки в тонкой оправе; выглядел он весьма интеллигентно.
— Садись, садись!
Чжао Чжибан устроился рядом со старшим братом, Чжао Чжицзя, и подколол третьего, Чжао Чжиго:
— А ты чего такой свободный? Пришел раньше меня.
Чжао Чжиго ответил натянутой улыбкой:
— Да у меня дел-то нет, где ни сиди, везде одно и то же.
Почувствовав его настрой, Чжао Чжибан сменил тему:
— На работе, небось, завал? Скоро учеба начнется.
Чжао Чжиго кивнул:
— Да как обычно. Ежегодная рутина. В этом году пару директоров роторнем, и всё.
— Мне тут намекали, что можно устроить директора в Первую уездную среднюю школу. Есть варианты?
Чжао Чжиго склонил голову набок, глядя на брата:
— Чтобы сменить директора двух старших школ уезда, нужно одобрение секретаря комитета. Ты что, забыл?
Глаза Чжао Чжибана вспыхнули гневом, он уже готов был сорваться, но Чжао Чжицзя вовремя положил руку ему на плечо и рявкнул на младшего:
— Третий, наливай!
Чжао Чжиго тут же сдулся. Он послушно взял бутылку «Улян-е» и наполнил бокал Чжао Чжибана.
Трое братьев сидели рядом с отцом, а с другой стороны расположились мать и две старшие сестры.
— Редко когда вы все трое в сборе, — Чжао Лаоецзы отхлебнул вина, съел кусочек еды и отложил палочки. — Второй теперь секретарь уезда... Слишком высокая должность. Я и во сне о таком не смел мечтать.
— И третий, который раньше только и знал, что штаны просиживать, умудрился стать начальником Управления образования, — Чжао Лаоецзы со вздохом произнес: — Наша семья Чжао по-настоящему процветает! Два больших чиновника!
Он посмотрел на старшего сына:
— Только старшему не хватило. Но он учитель в ключевой школе, каждый день учит детей, зарабатывает честным, тяжелым трудом. За него я спокоен больше всех.
Он указал на второго и третьего сыновей:
— А вы двое... Не думайте, что я ничего не знаю о ваших делах! Человек творит — небо видит. Наделаешь много зла — придет расплата!
— Я старею! Мне осталось недолго, и я хочу, чтобы вы копили заслуги для меня. Но дети у вас еще маленькие, так что имейте совесть!
Чжао Лаоецзы хотел продолжить, но Чжао Чжицзя, заметив, как помрачнели лица братьев, поспешил его остановить:
— Пап, они уже взрослые. К чему эти нравоучения? Что нужно было услышать, они поняли еще двадцать лет назад. А то, что сейчас — уже бесполезно.
Он поднял бокал:
— Жизнь — это их жизнь. Семья — их семья. Как жить и кем быть — это их выбор. Вы взрослые люди, научитесь отвечать за свои поступки. Давайте, выпьем!
Лицо Чжао Чжибана исказилось, он сделал глоток.
Чжао Чжиго и вовсе осушил стопку залпом и резко встал:
— Мне нужно возвращаться, а вы тут продолжайте...
Он только собрался выйти, как Чжао Чжицзя ударил ладонью по столу:
— Сядь!
Чжао Чжиго замер на полуслове. Он молча опустился на место, но больше не проронил ни звука.
Чжао Чжибан, чей взгляд постоянно менялся, наполнил полный бокал брату, а затем и себе.
— Я знаю, ты злишься. Я и сам жалею. Эту чашу я выпью за нас, — Чжао Чжибан осушил бокал и замолчал.
Чжао Чжицзя встал, открыл новую бутылку «Улян-е», раздал братьям по полной порции и, наполнив свой бокал, произнес:
— Прошлое осталось в прошлом. Будущее — это то, что впереди. Пока мы, братья, едины, нам не страшны никакие преграды...
— За нас! Пусть отец живет долго, как горы, и счастлив, как море! С праздником!
(Продолжение следует)
http://tl.rulate.ru/book/201697/24783521
Готово:
