Щербатый от испуга шлёпнулся на землю и, опираясь на руки и ноги, попятился назад. Пронёсся ещё один порыв ветра, и тело восьмого господина Хуэя наконец замерло.

После мгновения гробовой тишины людей охватил полный хаос. Кто-то дрожал, словно в лихорадке, а кто-то внезапно сорвался и бросился бежать прочь, спасая свою жизнь. Только тогда Щербатый опомнился и закричал:

– Не бегите, вернитесь! Мы должны держаться вместе!

Он надрывал глотку, но двое всё равно сбежали.

У Чан Дуна похолодели руки и ноги. Впервые в жизни он увидел смерть так близко. В тот раз с камелиями, хоть всё и было ужасно, это всё же казалось стихийным бедствием; он мгновенно потерял сознание и не видел этой кровавой картины.

Его начало подташнивать. Он неосознанно отступил на два шага и услышал, как Е Люси говорит Щербатому и остальным:

– Ты и ты, идите сюда и заберите тело.

Щербатый на мгновение опешил, но неожиданно подчинился.

Е Люси попросила у Чан Дуна мощный фонарь и первым делом подошла посмотреть на прилетевшую железную лопату. Из-за частого использования её серповидный край был отполирован до блеска и стал невероятно острым. Впрочем, это было логично: если она входила даже в засолённую почву, то перерезать горло ей действительно было дело считанных секунд.

Но было одно странное: лопата – не метательный нож. Учитывая угол, под которым только что наклонился восьмой господин Хуэй, забросать лопату с расстояния нескольких метров так, чтобы точно попасть в горло… Кто, чёрт возьми, способен на такое?

Было ли это то самое существо, что в полночь тащило толстяка Тана? Кажется, оно не хотело, чтобы гроб открывали. Куда оно делось теперь? Отступило после одного удара или выжидает в засаде, готовясь напасть снова?

Е Люси выпрямилась, на мгновение задумавшись, пока Чан Дун не позвал её посмотреть на рисунок на гробе.

Это изображение было гораздо полнее, чем на той фотографии, которую переслал толстяк Тан. На рисунке была длинная колонна людей, большинство из которых были в кандалах. Всадники-солдаты яростно размахивали длинными кнутами, словно недовольные медленным темпом шествия.

Все они двигались к одним высоким городским воротам.

Это и была застава Юймэнь?

Внимание Чан Дуна было сосредоточено не только на рисунке, он не удержался и спросил Е Люси:

– Тебя совсем не трогает то, что случилось с этим человеком?

– Какой смысл переживать? – ответила она. – Он уже мёртв.

Чан Дун произнёс:

– Я не об этом… Судя по твоей реакции, ты видела смерть не в первый раз.

– Возможно, – ответила она, но сейчас её больше интересовал рисунок на гробе. – Это… застава Юймэнь?

Чан Дун сказал:

– Весьма вероятно. В той песне упоминалось «прятать красавицу в золотом доме» – это аллюзия на императора Хань У-ди. К тому же сама застава Юймэнь была основана Хань У-ди, когда он открывал путь в Сиюй и создавал четыре округа Хэси. Толстяк Тан говорил, что рисунок выполнен в стиле ханьской кирпичной плитки с изображениями. Похоже, здесь запечатлено событие времён династии Хань – ссылка группы преступников.

Более детально Чан Дун добавить ничего не мог:

– Можно спросить толстяка Тана, он довольно хорошо разбирается в истории антиквариата.

Е Люси постучала пальцами по крышке гроба. Доски были довольно толстыми; это была не дыня, где по одному стуку можно понять, пусто внутри или нет.

Она немного помолчала:

– Эту песню я тоже напевала. Думаю, я смогу открыть крышку.

Чан Дун неосознанно взглянул на труп восьмого господина Хуэя. Его уже положили рядом с двумя предыдущими телами. Ещё мгновение назад их спесь была разной, а теперь они стали одного роста, одинаково распростёрты по земле.

Е Люси словно прочитала его мысли:

– Всё нормально. Я даже в петле не умерла, так что если мне суждено погибнуть, то это будет что-то особенное. А вот перерезанное лопатой горло – такое я вряд ли приму.

Она встала и ухватилась одной рукой за край крышки.

Ветер снова усилился, и скорпион у самого её глаза почти выпрыгнул из растрёпанных волос. Сердце Чан Дуна бешено колотилось: интуиция подсказывала, что с ней ничего не случится, но он всё равно боялся новых неожиданностей.

Е Люси же была совершенно спокойна:

– Чан Дун, угадай, что в этом гробу? Золото и драгоценности, тело Кун Ян или… когда я открою, там будет лежать ещё одна я? Мне больше нравится последний вариант, это было бы очень забавно.

Она с силой рванула крышку на себя.

Первая мысль, промелькнувшая в голове при виде содержимого, была: «Отлично, я и правда смогла открыть гроб».

Второй мыслью было: «Этот восьмой господин Хуэй погиб слишком бессмысленно».

Чан Дун тоже не ожидал, что в гробу окажутся теневые люди, уложенные друг на друга.

Теневые люди, одетые в настоящую одежду, обувь и головные уборы.

Называть их теневыми людьми было не совсем точно. Чтобы было удобнее управлять нитями, такие куклы обычно небольшие, стандартно около тридцати сантиметров. Самых больших, из бычьей кожи в Цинхае, он видел, но те не достигали и метра.

Однако теневые люди перед ними были почти человеческого роста. Черты лица были выполнены в стиле театра теней восточной части провинции Шэньси, и каждое лицо отличалось от другого. Однако туловища и конечности были упрощены до грубости, представляя собой лишь общие заготовки. В суставах были крепления, позволявшие им двигаться, но сзади не было шестов для управления нитями.

Чан Дун осмотрел их: всего девять штук, все мужчины. Они были одеты в халаты, на головах – либо шляпы, либо повязки, на ногах – традиционные сапоги. Но так как тела представляли собой тонкие «пластины», а одежда и обувь имели нормальный объём, то, как всё это было натянуто на них, выглядело крайне жутко.

Е Люси даже нахмурилась от отвращения:

– Что это? Кенотаф?

Чан Дун покачал головой:

– Я никогда не слышал, чтобы в кенотафы клали теневых людей, тем более девять штук… К тому же, это совсем не похоже на гроб.

Если бы внешняя форма и размеры не были так схожи с гробом, он бы решил, что это ящик для реквизита театра теней.

Ветер немного утих, и жуткое напевание постепенно прекратилось. Щербатый, набравшись смелости, заглянул в гроб: столько суеты, даже люди погибли, он не мог уйти, не посмотрев.

Он был глубоко разочарован.

Он пробормотал:

– Э-э… может, нам пора возвращаться? А если снова что-то случится…

Это напомнило Чан Дуну, что гроб слишком тяжёлый, чтобы унести его, а вернуть на место без лишних людей невозможно. К тому же эти жуткие одетые теневые люди не вызывали у него никакого желания прикасаться к ним. Он попросил Е Люси посветить фонариком, а сам достал телефон и сфотографировал гроб изнутри, снаружи и всех теневых людей.

Сделав снимки, Чан Дун закрыл крышку.

Щербатый с облегчением выдохнул и прикрикнул на оставшихся:

– Чего стоите? Смерти ждёте?

Те люди давно потеряли всякую уверенность и, дрожа, поспешили за ним. Чан Дун резко выкрикнул:

– Стоять!

Он указал на трупы восьмого господина Хуэя и остальных:

– Вы что, бросаете эти тела?

Щербатый замер. Посмотрев на лица своих подчинённых, он понял, что сказал недостаточно убедительно и ему будет трудно сохранить авторитет:

– Не бросаем. Просто сейчас людей не хватает. Кто ж потащит мертвецов на спине посреди ночи, у кого хватит смелости? Те, кто остался в лагере, ещё не знают о случившемся. Нужно вернуться, всё обдумать и забрать их завтра.

Тут же кто-то подхватил:

– Да, да, завтра, когда машина заедет, тогда и заберём.

– Скорее уходим, тут, чёрт возьми, слишком жутко.

Чан Дун холодно усмехнулся:

– А как же остальные? Двое ваших сбежали, что собираетесь делать?

– Тоже дождёмся рассвета. Дороги в Байлун-дуй как лабиринт, в такой темени ребята дорогу не знают, я не могу их заставлять идти напролом.

Чан Дун подошёл к Щербатому и положил руку ему на плечо, как бы невзначай произнеся:

– Надеюсь, вы сдержите слово.

Щербатый сбросил его руку и сквозь зубы процедил:

– Уходим!

Чан Дун холодным взглядом проводил его. Е Люси подошла сзади:

– Стоило ли быть таким добрым? Заботишься и о мёртвых, и о пропавших, хотя они для него «свои братья», а он на них плевать хотел.

Чан Дун ответил:

– Парой слов не устанешь.

Он обернулся к трём лежащим в ряд трупам, затем поднял с земли мешковину, развернул её и накрыл их лица.

До того как появилась фотография Е Люси и Кун Ян, он всегда считал «Черную камелию» стихийным бедствием. Тела Кун Ян и остальных уже были глубоко погребены под жёлтым песком, но кто знает, какой очередной песчаный вихрь снова вынесет их на поверхность, оставив гнить на пустыре.

Он надеялся, что если тогда кто-то пройдёт мимо, то даже если ему будет лень забирать тела, он хотя бы оставит умершим немного достоинства – точно так же, как он делает это сейчас.

В лагере всё было спокойно, никаких происшествий. Щербатый и его люди прибыли первыми. О смерти восьмого господина Хуэя они не сообщили сразу, сказав лишь, что объём работ слишком велик и приходится работать в ночь, поэтому они вернулись отдохнуть и завтра утром снова сменят караул.

Чан Дун позвал толстяка Тана.

Толстяк Тан чувствовал, что что-то не так, и тихо спросил:

– Брат Дун, что-то случилось?

Чан Дун взглянул на него:

– Почему ты так решил?

– Те люди, которых привёл Щербатый… они точно такие же, как я вчера вечером. Взгляд блуждающий, и их внезапно начинает трясти.

Чан Дун сказал:

– Случилось. Из тех, кто не вернулся, половина мертва, половина пропала.

В голове у толстяка Тана словно что-то похолодело, он буквально застыл на месте. Чан Дун не стал его ждать. Спустя некоторое время толстяк Тан подбежал следом, и только усевшись в машине, заметил, что его голени всё ещё дрожат.

Е Люси как раз просматривала фотографии в телефоне. Увидев толстяка Тана, она протянула ему устройство:

– Можешь что-нибудь понять? Расскажи нам.

Толстяк Тан промычал что-то, стараясь сохранять спокойствие, и открыл первую фотографию:

– Это стиль ханьской кирпичной плитки с изображениями. Такие рисунки часто встречаются в погребальных камерах, они тесно связаны с жертвоприношениями…

Пролистав несколько снимков, он увидел теневых людей в гробу.

Чан Дун спросил его:

– Одежда на этих людях тоже из династии Хань?

Толстяк Тан внимательно посмотрел и с полной уверенностью ответил:

– Нет, из династии Тан.

Е Люси удивилась:

– Погоди, дай я разберусь. Ты хочешь сказать, что в современном беслюдном районе, в земляном холме ярданга, я нашла гроб, расписанный в стиле династии Хань, а теневые люди внутри него одеты в одежду династии Тан?

Толстяк Тан, стремясь проявить себя перед ней, поспешил добавить:

– Сестра Си, тут я точно не ошибся! Я сам из Сианя, меня даже зовут Фэй Тан! Смотрите: этот халат, круглый воротник, узкие рукава, длина чуть ниже колен, не волочится по земле, чтобы было удобно ходить – это влияние «хуфу», одежды кочевников. А здесь посмотрите, этот человек загнул воротник; люди в эпоху Тан любили следовать моде и часто так носили. А вот это шляпа хуньто, а здесь повязка путо… Династия точно правильная.

Е Люси посмотрела на Чан Дуна:

– Я думала, в песне поётся о временах Хань, а оказалось – Тан?

Но это тоже было странно. Разве в эпоху Тан была популярна живопись в стиле ханьских кирпичных плиток?

Толстяк Тан не понял:

– Какая песня?

Чан Дун немного поколебался, но всё же в общих чертах рассказал о случившемся. В такой ситуации скрывать правду, заставляя людей верить, что всё спокойно, означало быть соучастником.

Сердце толстяка Тана чуть не выпрыгнуло из груди. Он с силой ущипнул себя за бок, заставляя сосредоточиться: нельзя трусить, он должен показать им, что он полезен, только тогда его будут ценить.

Он снова и снова прокручивал в голове ту песню, и в какой-то момент его осенило.

– Сестра Си, эта песня… она какая-то странная, – заметил он.

Е Люси посмотрела на него:

– Чем же?

– Если говорить о том, что преступников ссылали за заставу Юймэнь, то это не соответствует историческим фактам. При Хань У-ди были созданы округа, и земли за заставой Юймэнь назывались Сиюй. Император ничего не знал о том, что там, за воротами, поэтому и отправил Чжан Цяня с посольством.

– Преступников ссылали на окраины империи на каторжные работы, чтобы они страдали, и только если вспоминали о них, могли призвать обратно. Как их могли выгнать за заставу? Там же тогда были хунну. Хань У-ди не был дураком, зачем ему просто так отдавать столько людей в распоряжение хунну? Это же значит увеличить рабочую силу противника!

В этом был смысл. Е Люси кивнула:

– Продолжай.

Получив её одобрение, толстяк Тан воодушевился:

– «Шаг за ворота – кровь высохнет» – это понятно, в эпоху Хань считали, что за заставой Юймэнь опасные земли, и тот, кто уйдёт туда, погибнет. Но дальше говорится: «Наше Величество в золотом доме веселится, а мне вход в заставу омывает слезами…» Это значит, что он не хотел возвращаться в заставу…

После слов толстяка Тана Чан Дун тоже кое-что осознал.

«Юймэнь, врата Призраков, шаг за ворота – кровь высохнет; ты прячешь красоту в золотом доме и веселишься, а мне вход в заставу омывает слезами…»

Эта песня на первый взгляд казалась складной, но при детальном разборе была полна противоречий: за ворота нельзя, потому что погибнешь, а при входе в заставу льются слёзы. Слова «наше Величество» и общая интонация выражали явное негодование, значит, это были вовсе не слёзы радости от возвращения.

Не хотел уходить за заставу, не хотел возвращаться в заставу… Что же тогда он так ненавидит? Неужели он хотел попасть на небеса?

http://tl.rulate.ru/book/200409/23257878