Звук дождя.
Это было первое, что он осознал. Мягкий, настойчивый стук по деревянному карнизу в незнакомом ритме. Не холодные, хлещущие ливни зимней Конохи, а нечто более мягкое. Терпеливое. Такой дождь обычно выманивает семена из темной земли.
Итачи лежал неподвижно, с закрытыми глазами, прислушиваясь. Шиноби рано усваивает, что момент пробуждения — самый уязвимый. Переход от сна к бодрствованию оставляет бреши: в восприятии, в реакции, в суждениях. Он научился заполнять эти бреши неподвижностью. Слушать. Чувствовать. Осознавать окружение до того, как полностью вернется сознание.
Постель под ним была тонкой. Изношенный хлопок поверх деревянных реек. Тело слегка поламывало — глухой протест мышц, отвыкших от нормального отдыха, и скованность суставов, слишком долго находившихся в одном положении. Но это была не его боль. Она принадлежала кому-то другому, кому-то помоложе, чье тело не было отточено годами тренировок и сражений.
Кому-то, чье сердце билось слишком медленно.
Осознание пришло тихо, без паники. Его пульс должен был быть быстрее. Даже в состоянии покоя, даже в абсолютном умиротворении сердце Учихи — любого обученного шиноби — сохраняло определенную готовность. Тело помнило об опасности, даже когда разум забывал. Но это сердце билось в неспешном ритме человека, никогда не знавшего насилия. Никогда не убивавшего.
Итачи открыл глаза.
Над ним перекрещивались деревянные балки, потемневшие от времени и дыма. Утренний свет просачивался сквозь бумажные ширмы — серо-золотой, рассеянный тучами пасмурного неба. Комната была маленькой. Скудной. У одной из стен стоял низкий столик с керамическим тазом и сложенной тканью. Рядом — деревянный сундук. Стены пустовали, если не считать одинокого свитка, каллиграфию на котором было не разобрать из-за расстояния.
Он повернул голову. Возле двери — пара поношенной обуви. Плащ, висящий на колышке. Всё чисто, всё прибрано, но ничего ценного.
«Где я?»
Вопрос всплыл без лишней тревоги. Он погиб — это он помнил отчетливо. Техника Нечестивого Воскрешения отпустила его, заимствованное тело рассыпалось прахом, и наступил странный покой от осознания, что ему наконец-то позволено отдохнуть. Он ожидал тьмы. Пустоты. Возможно, если в старых сказках крылась правда, какого-то подобия суда.
Но он никак не ожидал проснуться.
Итачи медленно сел. Движение показалось неестественным — не болезненным, но смещенным, словно его конечности заменили на приблизительные копии, которые не совсем подходили друг другу. Его руки, когда он на них посмотрел, оказались меньше, чем должны были быть. Мягче. Мозоли, набитые за десятилетия обращения с кунаями и сюрикенами, отсутствовали. Руки ребенка. Необученные. Без единого шрама.
«Не мои руки».
Он пошевелил пальцами, наблюдая, как сухожилия двигаются под бледной кожей. Тело подчинялось его воле, но с задержкой — едва заметное колебание между мыслью и действием говорило о непривычности. Две системы только учились взаимодействовать.
«Чье это тело?»
Ответ пришел раньше, чем он успел сформулировать вопрос. Он явился не в виде слов, а в виде отпечатков — образов, ощущений, фрагментов чужих воспоминаний. Лицо, похожее на его отражение, но не его. Имя. Жизнь.
Фан Чжэн.
Итачи закрыл глаза и позволил чужим воспоминаниям захлестнуть себя. Он не сопротивлялся. Шиноби выживал за счет информации, за счет изучения местности до начала битвы. Что бы с ним ни произошло, он не собирался двигаться вслепую.
Воспоминания приходили кусками. Деревня на склоне горы. Каменные здания с изогнутыми крышами, чья архитектура не походила ни на что в Стране Огня. Клан под названием Гу Юэ, их символ — полумесяц над стилизованными облаками. Родители — мертвы. Он не мог докопаться до деталей, ощущая лишь глухую боль от их отсутствия. Тетя и дядя, приютившие осиротевших братьев. Семья, давшая кров и пищу, но мало что сверх этого.
Брат.
У Итачи перехватило дыхание. Он этого не хотел, но само слово ударило куда-то глубоко, туда, где даже двадцать один год строжайшей дисциплины не выстроил полной брони. У него снова был брат. Не Саске — Саске уже никогда не вернуть, — но кто-то другой. Еще одна душа, связанная с ним кровью и обстоятельствами.
Фан Юань.
В этих заимствованных воспоминаниях имя обладало огромным весом. Старший близнец. Блестящий гений. Гордость семьи. Воспоминания Фан Чжэна рисовали его брата в тонах тихого превосходства: заговорил в три месяца, пошел в четыре, сочинял стихи в пять. Гений, в чьей тени Фан Чжэн провел всю свою жизнь.
Но под этим поверхностным впечатлением шевелилось и другое. Более мелкие воспоминания. Личные. Фан Юань, делящийся своей порцией ужина, когда тетя смотрела в другую сторону. Фан Юань, встающий между Фан Чжэном и старшими мальчишками, искавшими легкую мишень. Фан Юань, всегда Фан Юань — надежный и присутствующий рядом так, как никогда не присутствовали их опекуны.
«Он защищал тебя», — подумал Итачи, и это знание осело внутри него, словно камень, погружающийся в стоячую воду. По-своему. Настолько, насколько мог.
Долгий миг он сидел в тишине, впитывая очертания этого нового существования. Дождь продолжал отбивать свой ритм. Где-то в доме послышались слабые звуки движения — шаги, стук посуды, слишком далекий голос, чтобы разобрать слова.
Сегодня был важный день. Это было понятно по нервной дрожи, пронизывающей недавние воспоминания Фан Чжэна. Церемония Пробуждения. Ритуал, который определит траекторию всей его — всей жизни Фан Чжэна. Детали оставались смутными; понимание процесса у самого Фан Чжэна ограничивалось тревогой и надеждой в равной мере. Он знал лишь то, что это связано с подземным духовным источником клана и что результаты отделят достойных от никчемных.
«Еще один экзамен», — подумал Итачи. Еще одна сортировка детей на тех, кто имеет значение, и тех, кто пустое место.
Он видел подобное и раньше. Экзамены в Академии. Отбор на Чунина. Тихое отсеивание тех, кого посчитали слишком слабыми, слишком медленными или слишком добрыми для мира, в котором они рождены. У каждой деревни были свои методы. У каждого клана — свои стандарты. Менялись названия, но жестокость оставалась прежней.
Итачи поднялся на ноги.
Движение вышло неуверенным — центр тяжести сместился, шаг стал слишком коротким, — но он справился. Он подошел к тазу и посмотрел на воду. В ее отражении он увидел лицо, которое было и одновременно не было его собственным.
Молодое. Лет пятнадцать, возможно, или около того. Черные волосы, прямые и тонкие, ниспадающие ниже плеч. Черты лица, которые могли бы быть красивыми, если бы их не смягчали юность и неуверенность. Глаза были не теми. Они должны были быть темными и примечательными — глубоким черным цветом дремлющего наследия Учих. Вместо этого они оказались обычными. Ни глубины. Ни тяжести. Глаза человека, который никогда не видел, как горит его мир.
Никакого Шарингана.
Мысль пришла спокойно. Он уже догадывался об этом. С самого момента пробуждения его преследовало чувство отсутствия чего-то, чему он не мог дать имя до этой секунды. Шаринган был частью его самого большую часть сознательной жизни. Даже скрытый, даже неиспользуемый, он окрашивал его восприятие. Он едва помнил, каково это — видеть мир без него.
Теперь вспомнил.
http://tl.rulate.ru/book/199258/22701252
Готово:
