Линь Чэньфэн, будучи унизительно уволенным Мужун Сяоси, не промедлил ни секунды в огромной золотой клетке клуба, не пытался найти Сюй Шаокая.
Пытаясь спасти внезапно оборвавшуюся нить судьбы через узы товарищества. Он просто направился прямиком в отдел кадров и в кратчайшие сроки оформил чрезвычайно упрощенную процедуру увольнения –
Фактически, время его работы было столь коротким, как утренняя роса, а сама процедура – даже менее хлопотной, чем стирание пылинки с поверхности стола.
Затем он вернулся в предоставленное клубом временное общежитие, которое еще не успело пропитаться его личным теплом и дыханием, и молча, методично собрал свой армейский вещмешок, служивший ему много лет и уже с истертыми углами.
Содержимое вещмешка было до отчаяния простым: помимо нескольких выстиранных до бледности сменных вещей, самым ценным и единственным, что он ценил как жизнь, была шкатулка для игл из серебра мяо, всегда хранившаяся при нем и излучавшая теплый блеск, отшлифованный временем.
Он осторожно достал ее, положил на ладонь и кончиками пальцев тщательно провел по сложным, древним узорам на крышке, словно хранящим тайны неба и земли. Холодное прикосновение металла.
Словно обладало какой-то странной силой, способной успокоить его слегка взволнованное сердце, превратив его в кристальную чистоту и безмятежность горного озерца.
Несколько дней, проведенных в Яньцзин, вспоминаясь сейчас, походили на ослепительный, шумный, но вместе с тем странный и нереальный сон.
Предельная роскошь клуба, подводные течения и интриги власти, гнев и высокомерие прекрасных женщин, братская верность Сюй Шаокая...
Все это было похоже на блики, стремительно проносящиеся за окном поезда, уходящие назад с необратимой скоростью, становящиеся размытыми и, наконец, исчезающие в тумане памяти.
Он купил билет на самый ранний поезд, следующий на юг, в Гуйчжоу. Не сказав никому, включая Сюй Шаокая, которого считал братом.
Когда Сюй Шаокай наконец узнал новость и, в ярости, словно взведенная петарда, позвонил ему, Линь Чэньфэн уже сидел у окна поезда, следующего на юг, глядя на медленно разворачивающийся, словно огромный свиток, и стремительно меняющийся пейзаж за окном –
От бескрайних, изрезанных полями равнин Севера, постепенно переходя к холмистым, волнистым, окутанным туманом красотам Юга, и, наконец, к тем бескрайним, кажущимся бесконечными зеленым горам родного Гуйчжоу, запечатленным в его душе и костях.
Тот густой, нерастворимый зеленый цвет, словно мягкое, но эффективное лекарство, начал тихо сглаживать мельчайшие складки на его сердце.
— Линьцзы! Ты все еще мой брат, жизнью рисковавший?! Тебя уволила эта чокнутая старуха с преждевременной менопаузой, почему ты не сказал мне сразу? Я сейчас же пойду и разнесу ее кабинет!...
С другой стороны телефона, голос Сюй Шаокая звучал резко и гневно, как треск кукурузных зерен, смешиваясь с обидой и печалью от того, что брат скрыл от него, словно предал.
Линь Чэньфэн немного отодвинул телефон от уха, терпеливо ожидая, пока волна яростного крика Сюй Шаокая, содержащая много нецензурной лексики, немного утихнет.
Затем спокойно произнес, его голос, проходя через радиоволны, нес в себе безмятежность и простор, подобно горному ветерку после дождя: «Шаокай, действительно нет нужды. Там, где я был, мне не следовало оставаться. Вернуться и посмотреть, как... хорошо.»
— Хорошо, как бы не так! Ты сиди в деревне и жди меня, как только разберусь с этими чертовыми делами, я тут же куплю билет и прилечу к тебе! Черт возьми, кто посмел так обижать моего брата, этот конфликт не закончится, пока не будет решен!
Линь Чэньфэн не стал спорить или объясняться по телефону, лишь просто ответил и повесил трубку.
Ему не нужна была защита Сюй Шаокая, чтобы требовать так называемую «справедливость», ему не нужно было милостивое одобрение этого суетного и шумного мира. В этот момент его единственным всепоглощающим, неудержимым желанием было – вернуться домой.
Пять лет, целых пять лет протекли незаметно, как песок сквозь пальцы.
С тех пор, как в восемнадцать лет он надел военную форму и покинул землю, которая его родила и взрастила, у него больше не было возможности по-настоящему ступить на эту землю, хранящую столько воспоминаний детства и предков.
После долгой поездки на поезде, была тряская междугородняя автобусная поездка, и, наконец, он пересел в старенький деревенский автобус, забрызганный засохшей грязью, словно только что выбравшийся с рисового поля.
Когда знакомый до боли в носу воздух, смешанный с ароматом перегноя, свежестью трав и влажным горным туманом, словно давно забытый друг, внезапно ворвался в его легкие.
Когда далекие, расположенные террасами, гармоничные группы домов с черными черепичными крышами и деревянными стенами, словно застывшая во времени акварель, снова четко предстали перед его глазами.
Когда уши снова услышали давно забытую, с особой мелодичной интонацией, приятную, как горная песня, родную речь, озеро спокойствия в сердце Линь Чэньфэна, словно в глубокий пруд, куда бросили огромный камень, подняло волны.
Сложное чувство, смешанное с горечью, теплом, чувством принадлежности и робостью перед родными местами, подобно бушующему приливу, мгновенно захлестнуло его.
Деревня, казалось, осталась прежней, какой она была в его воспоминаниях. Время здесь текло, казалось, невероятно медленно. Узкие улочки, вымощенные серыми камнями, были отполированы до зеркального блеска многолетними дождями, отражая криво растущую траву и пестрые деревянные стены по обеим сторонам.
Несколько неопрятных дворняг лениво свернулись в тени под чьей-то крышей, лишь лениво подняли веки на него, вернувшегося незнакомца, и издали несколько вялых скулений.
Старики, сидящие на пороге своих домов, использовали дневной свет из окон, чтобы ткать на старом, скрипучем деревянном станке пестрые, таинственные узоры народной ткани.
Услышав шаги, они поднимали свои глаза, помутневшие от времени, с некоторым недоумением и любопытством молча разглядывали молодого человека, одетого не по-деревенски, но с неосознанно знакомым очертанием.
— Это... это А Фэн, малыш? А Фэн вернулся?
— прозвучал из густой тени одной из соседних построек на сваях слабый, дрожащий от неопределенности голос, настолько старый, как догорающая свеча.
Линь Чэньфэн резко повернул голову на звук и увидел сгорбленного почти под прямым углом старика, чье лицо было испещрено морщинами, как высохшая земля. Он опирался на бамбуковую трость, отполированную до блеска ладонью, и дрожащими шагами стоял на границе тени и света.
Это был самый уважаемый старый шаман деревни, который видел его бегающим голышом по горам, научил его отличать первую траву и которого он называл «Бо Гун» (дедушка на языке мяо).
— Бо Гун! Это я! Это А Фэн вернулся!
Голос Линь Чэньфэна мгновенно дрогнул от неконтролируемого рыдания. Он сделал несколько быстрых шагов вперед, присел и своими руками.
Крепко сжал исхудавшие, покрытые старческими пятнами и мозолями, но необычайно теплые и сухие руки старика, словно желая передать недостающее тепло за эти пять лет.
— Хорошо, что вернулся, хорошо...
Мир за пределами гор слишком велик, слишком шумный, а сердца людей суетливы. Я слышал, ты стал солдатом, защищал родину, это хорошо, но, наверное, и потерпел немало?
В мутных глазах Бо Гуна блестели слезы радости. Он перевернул свои морщинистые руки и снова и снова похлопывал Линь Чэньфэна по тыльной стороне ладони, словно подтверждая, что это не сон.
— Хорошо, что вернулся, хорошо... В горах спокойно, вода сладкая, воздух целебный, он смоет всю ту... пыль, что ты собрал снаружи.
Возвращение в родные края было простым, но наполненным ощущением твердой почвы под ногами. Он жил в унаследованном от предков доме на сваях, где каждая балка источала особый аромат старой сосны, и каждый день следовал за Бо Гуном в окутанные туманом горы.
Различал травы, описанные в древних песнях, слушал их тайны общения с небом и землей. Используя семейные медицинские навыки, он сращивал кости охотникам, получившим травмы ног во время охоты, снижал температуру и изгонял злых духов у детей, простудившихся ночью и страдавших от высокой температуры, с красными лицами.
Делал массаж и растирание для пожилых людей, которые годами работали, сгорбившись, и страдали от серьезного растяжения поясничных мышц, облегчая их боль...
Здесь его медицинские навыки больше не были чем-то, что нужно было подвергать сомнению, проверять, клеймить как «нестандартное вмешательство».
А были искренне нужны, вызывали искреннее уважение, считались древней мудростью и жизненной связью, способной поддерживать здоровье племени, и давали возможность общаться с духами гор.
Его душа, которая в городском шуме однажды почти заблудилась, под питанием знакомых и близких гор и вод, словно неограненный нефрит, вновь погруженный в чистый источник, постепенно смывала пыль, снова становясь спокойной, проницательной и наполненной.
Однако, как говорится, дерево желает покоя, но ветер не утихает.
http://tl.rulate.ru/book/197827/22297039
Готово:
