Бесконечно я шёл и шёл.
Это было пространство, где не существовало ничего.
Я не знал, почему должен идти.
Не знал и того, куда мне нужно направляться.
Я просто шёл.
Не ведая, сколько уже пройдено и сколько ещё предстоит пройти...
Раздался резкий звук.
Это был резкий женский голос, полный злобы.
Послышалось и неразборчивое бормотание мужчины.
Время от времени вплетался и другой мужской голос, пропитанный недовольством и раздражением.
Затем на миг воцарилась тишина.
Это был краткий миг покоя, который вот-вот должен был разбиться об этот резкий голос.
Эта тишина и резкость повторялись снова и снова.
И вдруг что-то резко выдернуло моё сознание вверх.
Нет, меня будто внезапно столкнули в бесконечную бездну.
Казалось, меня куда-то тащат, и в то же время — будто где-то бросили.
То чудилось, что я плыву по поверхности воды, то — будто иду внутри пещеры, которой нет конца.
Словно меня пытались пробудить и в то же время снова усыпить.
— Не пора ли его выбросить!
— Хм, хм...
— Вы уверены, что он жив? По-моему, он мёртв!
— Вроде дышит... хм...
— Он дышит. Он всё ещё жив. Представляете, какой это удар для ребёнка. Так что...
— Ой, да хватит! Думаете, здесь есть кто-то, кто не пережил потрясение? Есть хоть один человек, который не потерял семью? Только у него, что ли, мать и отец умерли? У меня тоже мой драгоценный ребёнок погиб! Моё дитя, которое в сто раз дороже и красивее его, умерло!!! Оппа, и ты скажи. У тебя ведь тоже Соён и Союни погибли.
— Перестань, говорят же тебе — он ещё дышит. Хм...
— Оппа, и как ты только можешь на него смотреть? Ну и характер. А, нет, погоди, ты же сам перед тем, как прийти сюда, первым сказал, что его надо закопать! Разве нет?
— Да нет... Я имел в виду... если умрёт, то закопаем... Хм-м-м...
— И то, что мы его хороним — уже милость! Огромная милость!!! Совсем зажрались, не знают своего счастья! То, что мы его хороним, а не выбрасываем за забор — уже благодать! Мой ребёнок... мой ребёнок... а этот паршивец На...
— Хм, хм... Давай зайдём попозже.
— Если этот паршивец подохнет, я его обязательно за забор вышвырну! Эй вы, прихлебатели... ничего ему в рот не пихайте. Продовольствия сейчас и так не в избытке, зачем переводить продукты на того, кто скоро сдохнет... С этого момента, если кто-то даст этому паршивцу На еду или воду, вылетит из этого дома!
И на младенца тоже не тратьте силы, он всё равно долго не протянет! Как такому малютке выжить в этом мире? Тем более когда его мать умерла... И этих собак не пора ли зарезать? Сука ранена, да ещё и мёртворождение у неё было! Кобель тоже так пострадал, разве он поправится? Раз уж им суждено сдохнуть, лучше забить их сейчас, чем ждать, пока они сами от боли подохнут. А есть мертвечину как-то брезгливо.
— Прекрати, Миён.
— Что? Разве я сказала что-то не то? Ты же сам в главном доме говорил! Мать умерла, а он — восьмимесячный. Или даже семимесячный? Как ему выжить в таком мире? Где здесь больницы, где лекарства? Если он умрёт пораньше, это и для него лучше, и для нас. А если он раскричится? В такое-то время. Тогда мы все погибнем.
Разве младенец перестанет плакать, если ему сказать, что это опасно? Уж лучше пусть он умрёт сейчас, так и не издав ни единого крика, — так он всем нам поможет! И собаки эти тоже. Если они сдохнут, то хотя бы станут для нас пищей.
— Миён, хватит. И говори потише. Боюсь, на твой голос могут сбежаться.
— Хм, когда ели варёную собачатину, ты, Оппа, уплетал за обе щеки. Этому паршивцу и младенцу — или там уже два паршивца... — в общем, ничего им обоим не давайте. И собакам тоже. Людям есть нечего, а тут ещё животные.
Бам!! Послышался звук двери, будто её со всей силы захлопнули.
Как же не хочется просыпаться...
Слышны удаляющиеся шаги.
Снова стало тихо.
Пространство заполнил глубокий вздох.
— Ох... Это уже не первый день... Ну и ну, это уже слишком...
— И не говорите. Надо бы ему поскорее прийти в себя.
— Мин У должен проснуться хотя бы ради младшего брата. Он такой слабый, я так за него переживаю. Удар, должно быть, был слишком сильным.
— Наш Мин У, должно быть, просто отдыхает, чтобы не видеть всего этого безобразия. Наверное, это его дядя и тёти, но как они могут быть такими жестокими...
— Они всегда были такими. Стоило им зайти к Мин У домой, как они обязательно доводили его семью до исступления. Ох, те ещё людишки, те ещё... Ой-ой-ой...
— Наш Мин У? И когда это он стал твоим?
— Мин У? Да я его с давних пор знаю. И с коллегами по работе пару раз заходил. Дом начальника отдела О рядом с озером Панволь, так что, выходя на прогулку, мы часто заглядывали. Начальник отдела О всегда, завидев меня, приглашал войти, и мы жарили мясо там, на помосте. Наверное, нет ни одного сотрудника в компании, кто бы здесь не бывал.
Начальник отдела и его жена были такими добрыми людьми, и двор у них просторный, так что здесь частенько устраивали посиделки. Было немало сотрудников, которые, приехав отдохнуть на озеро Панволь, заскакивали к ним перекусить. Дом с большим деревом гинкго, который видно от озера Панволь — его ведь так легко найти.
— Ага. Понятно. Значит, он был просто простофилей?
— Цыц! Нельзя так говорить. Человек просто был добрым. Плохие те, кто пользовался его добротой. Так нельзя, милочка. Это грех.
— Бабушка, сколько раз повторять — я не замужем. И если честно, таких людей и называют простофилями. Бабушка, вы же ничего не знаете. Все бы сказали, что он простофиля.
— Ох, ну всё равно. Не при детях же.
— Да какая разница. Он всё равно сейчас ничего не слышит.
— Дорогая, прекрати.
— Почему ты всегда только на меня нападаешь? Ужас какой-то. Я пойду пройдусь. С ума сойти можно от этой духоты. И неизвестно ещё, когда мы сможем вернуться домой.
— Куда ты собралась... Снаружи опасно. Давай пойдём вместе.
— Ой, да ладно тебе. Я что, маленькая? Я только до переднего двора. Не иди за мной!
— Но всё же... Там сейчас много незнакомых людей... лучше вместе...
— Сказала же — не надо! Всё. Оставь меня в покое. Я и так на грани срыва, так что не трогай меня!
Снова послышались неосторожные шаги.
То, что раньше казалось бессмысленным бормотанием, теперь обрело смысл, и я понял: сознание постепенно возвращается.
Я почувствовал, как чья-то рука, полная заботы и тепла, нежно гладит меня.
— «Этот паршивец», «этот паршивец»... Ой-ой-ой, и слушать тошно... Как можно называть племянника «этим На»? У него же есть такое красивое имя — Мин У. Ох, сердце разрывается. Вы тоже, если услышите их слова, не думайте ничего дурного.
Фамилия отца — О, но фамилия Мин У — На, и это потому, что у отца Мин У было доброе сердце. Не просто доброе, а благородное. Хоть она сама этого не признавала, мать Мин У росла в большой печали. Ведь её мать, бабушка Мин У, умерла, рожая её.
И подумать только, мать Мин У тоже ушла вот так, рожая его младшего брата... Если бы не этот хаос... В общем, дедушка Мин У вырастил мать Мин У один, так и не женившись во второй раз. Тот красивый и благородный человек.
Говорят, когда родители Мин У регистрировали брак, отец Мин У сам заявил, что будущие дети будут носить фамилию матери — На.
Они хранили это в тайне, и все узнали об этом только через несколько лет, когда родился Мин У и его вписали в семейный реестр. Нужно было видеть тогда лицо дедушки Мин У. Он был и рад, и смущён, и благодарен, и горд одновременно. Стоило на это посмотреть.
— Бабушка, сейчас можно выбирать фамилию матери или отца, так что никто не находит это странным. Не переживайте.
— Да разве я этого не знаю? Знаю. Но мир-то каков. Хоть времена и изменились, и законы другие, предрассудки и стереотипы так просто не выветриваются — вот в чём беда. Сейчас 2035 год, а те люди будто из девятнадцатого века.
Вы и представить не можете, как они помыкали матерью Мин У из-за того, что фамилия у него — На. Эх, нехорошие люди. Мало им было её мучить, теперь и до Мин У добрались. Эх, что же делать. Что же с ними делать. Будто и не люди вовсе. Косности в них больше, чем во мне, старухе. Эх.
— ...
— Ох, эти люди хуже зверей... Мин У, просыпайся. Мин У, пожалуйста, наберись сил и проснись. Твой младший брат, которого ты так ждал, родился.
Мин У... Твоей маме говорили, что она больше не сможет иметь детей из-за слабого здоровья, но когда она чудесным образом забеременела, то была так счастлива. Эх, будь проклят этот мир. Мин У, просыпайся. Мин У, просыпайся.
Твоего брата кормит твоя собака. Ох... Твой брат не ел ни каши, вообще ничего не принимал, но твоя собака подтянула его к себе и дала грудь, и он сосёт её, думая, что это материнское молоко.
Мин У... Х-х-х... Мин У, просыпайся. Ты ведь должен позаботиться о своём младшем брате, который ещё даже плакать не начал. Пожалуйста, проснись. Мин У.
Дрожащий голос повторял это как заклинание.
Прошло ещё немало времени, и вдруг что-то совсем крошечное и мягкое коснулось моей руки.
А затем оно довольно крепко ухватилось за мой палец.
Что-то маленькое? Маленькое? Маленькое и мягкое?
Как только я сосредоточился на этом ощущении, моё сознание мгновенно вернулось.
Сознание, которое будто было погребено в глубоком колодце, стремительно рванулось вверх, жадно хватая воздух.
И я резко открыл глаза.
В поле зрения попало несколько человек, но, не обращая внимания на их суету, я повернул голову и посмотрел на крошечную ручку, сжимавшую мой палец.
Она была маленькой.
Совсем маленькой.
Крошечные, крошечные пальчики.
Это было странно. Я не мог этого понять.
Я огляделся.
Люди вокруг что-то говорили. Бабушка Поксун, которая до этого как заклинание твердила мне проснуться, ахнула, и слёзы, которые она сдерживала, покатились по её щекам.
Она всё ещё продолжала гладить мою вторую руку...
«Бабушка Поксун? Бабушка Поксун погибла, спасая меня... 20 лет назад. Или это было 25? А может, 30?» Всё было смутным.
Придя в себя, я осмотрел место, где находился.
Аджосси Чхве, его жена, аджосси Сон.
Все они были мертвы.
Более того, все они погибли, спасая меня и Минхёка.
Я вижу и Юри.
Но это маленькая Юри.
Юри выглядела в точности так, как в нашу первую встречу.
Как это случилось?
Почему я здесь?
«Неужели?!» Я резко повернул голову вбок.
Рядом со мной лежал ребёнок, настолько крошечный, что его было страшно даже брать на руки.
Маленькие ручки и маленькое личико.
Это определённо был младенец.
Причём новорождённый... Значит, это мой младший брат!
Мой брат. Мой новорождённый брат лежал рядом со мной.
А возле него собака Мари обнимала его, словно своего щенка.
Перед глазами всё поплыло.
Что-то постоянно застилало взор.
Я хотел получше рассмотреть брата, но всё лишь расплывалось.
Я открыл рот, чтобы позвать его, но голос не слушался.
Я то и дело открывал безмолвный рот и, превозмогая слабость, пытался приподняться, чтобы подобраться к брату.
Я тянулся и тянулся, но он не становился ближе.
Я отчаянно продолжал свои попытки.
Видимо, мои мучения вызвали у кого-то сострадание, и меня осторожно придвинули поближе к брату.
Мне вытерли глаза.
Я почувствовал прикосновение грубой кожи.
Только тогда я понял, что плачу.
Прижав к себе брата и Мари, я долго рыдал беззвучным плачем.
Сколько бы я ни плакал, слёзы не останавливались.
Наверное, я вернулся.
http://tl.rulate.ru/book/193811/20121981
Готово:
