Стоило старому цзунцзы, покрытому белой шерстью, пошевелиться, как вся сцена задрожала.
Он не бросился вперед, а застыл на месте, издавая хриплые, как кузнечные мехи, звуки из горла. Глазницы, забитые медными монетами, пристально следили за Гу Цин. Черно-пурпурная трупная ци сочилась из уголков рта, попадая на землю, и разъедала каменные плиты, оставляя белые дымки.
Красные фонари вокруг то гасли, то вспыхивали, словно испугавшись этой зловещей ауры.
— Толстяк! — не оборачиваясь, крикнул Гу Цин. Он зачерпнул со стола пару бамбуковых палочек и с силой бросил их перед Толстяком. — Стучи!
Толстяк так испугался, что затрясся всем своим жиром. С набитым пеплом ртом он не мог говорить, лишь таращил свои любознательные и полные ужаса глаза: Стучать? Черт возьми, чем стучать?
— Стучи по миске! — голос Гу Цин резко возвысился, наполненный неоспоримой силой. — «Приказ генерала» умеешь? Нет — тогда просто стучи! Пока звук не прекратится, эта пьеса не закончится!
«Да откуда мне знать этот «Приказ генерала», — подумал Толстяк, но понимал: если не сделает, как сказал Гу Цин, сегодня вечером эти призраки смогут подкрепиться.
Дрожащими руками он схватил палочки и ударил ими изо всех сил по грубой глиняной миске с отколотым краем.
Дзынь!
Резкий звон пронзил мертвую тишину площади.
Этот звук был как стартовый выстрел. Белый цзянши взревел, не сгибая коленей, и, словно подпрыгнув на пружинах, с потоком зловонного ветра ринулся к Гу Цин, сидевшему в центре банкетного стола.
Скорость была такой, что оставалась лишь тень — движения, совершенно невозможные для костлявого трупа.
Линь Сяосяо в ужасе закрыла глаза и забилась под стол, боясь издать звук.
Гу Цин не уворачивался. Он стоял перед столом ба сянь, и, встретив натиск тошнотворной трупной ци, резко глотнул кровяного вина со стола и с силой брызнул им в воздух.
Пшшш!
Кровавый туман рассеялся.
Одновременно Гу Цин, наступая на семь звезд, начал извиваться в странной позе, и из его груди с громом вырвалось: «Ва-я-я-я!»
Этот крик был театральным — голос актера жанра цзин, с раскрашенным лицом, способного сотрясти душу при первом же звуке!
С его криком, бумажный Чжун Куй, стоявший перед ним в безжизненном состоянии, вдруг оказался обрызган кровяным туманом.
Шурх!
Большой красный халат на бумажной фигуре затрепетал без ветра. Как только белые когтистые лапы были готовы вонзиться в грудь Гу Цин, бумажный Чжун Куй вдруг ожил!
Словно управляемый невидимыми нитями, он резко поднял большую руку, обклеенную цветной бумагой, и схватил запястье цзянши.
Бах!
Бумажная рука против трупной. Глухой удар, и волна воздуха разбила винный кувшин на столе.
Казалось бы, хрупкая бумажная ладонь, но сейчас она была твердой, как железные тиски, и с силой остановила в воздухе неудержимого старого цзунцзы.
Толстяк застыл, чуть не выронив палочки. — Стучи быстрее! Не останавливайся! — крикнул Гу Цин, управляя бумажной фигурой.
Дзынь-дзынь-дзынь!
Толстяк вздрогнул, зажмурился и принялся бешено колотить по миске, бормоча что-то себе под нос. Ритм был сбивчивым, как в каше, но этот сумбурный шум стал единственным аккомпанементом к абсурдной драме.
Гу Цин двигал руками в воздухе, пальцы его быстро перебирали, словно невидимые нити соединяли его с бумажной фигурой. Лицо его было бледным, вены на лбу вздулись, но глаза горели пугающим огнем.
— Этот поклон! Прошу Небесного наставника сойти в мир смертных! — Гу Цин менял положение ног, следуя «Шагам Юя», шагу, где каждый шаг таил смертельную угрозу.
Бумажный Чжун Куй, следуя за его пением, выхватил другую руку — бумажный семизвездочный меч — и с размаху опустил его на голову цзянши.
Старый цзунцзы, хоть и был свирепым, оказался застигнут врасплох воскресшей бумажной фигурой. Он взвыл, пытаясь выдернуть руку и отступить, но обнаружил, что сила бумажного человека поразительна.
Шорк!
Это был меч, освященный кистью с киноварью Гу Цин. Удар пришелся по плечу цзянши, словно горячий нож по маслу, срезав кусок белой, покрытой шерстью гниющей плоти и издав черный дымок.
— Рррр!! — Старый цзунцзы, обезумевший от боли, раскрыл пасть и попытался укусить Чжун Куя за шею.
— Ах ты, скотина! Смеешь буйствовать перед этим господином! — Гу Цин двигался вместе с тенью, словно слившись с бумажной фигурой. Он резко отшатнулся, и Чжун Куй повторил невероятно гибкий «железный мост», едва увернувшись от трупных клыков.
Это была не битва. Это было похоже на театральное представление.
Гу Цин прекрасно понимал: с его нынешним уровнем мастерства, созданный им бумажный человек не мог сравниться с этим столетним старым трупом. В прямом столкновении бумажный Чжун Куй развалился бы не продержавшись и трех приемов.
Он использовал легкость бумажной фигуры, чтобы кружить вокруг неуклюжего цзянши. Красный халат развевался, меч мелькал, выглядело это очень зрелищно, но на деле — одни ложные маневры.
Гости без лиц за левым красным столиком вытягивали шеи, их застывшие движения становились возбужденными. Несколько призраков в длинных одеждах начали отбивать такт по столу костями в ритм стуку миски Толстяка.
— Отлично! Отличная работа! — из красного паланкина донесся голос Призрачной невесты, в котором слышалось неподдельное веселье от зрелища.
Дети и внуки, оплакивающие умершего, за правым белым столиком, забеспокоились. Один за другим они вставали, желая помочь. Но едва они попытались двинуться, как Гу Цин внезапно обернулся, грозно уставился на них и бросил винный бокал на пол:
Хлоп!
— На сцене нет ни больших, ни малых! Зрители не должны мешать играющим! Таков старый завет предков! Кто посмеет нарушить эту пьесу, тот проявит неуважение к предкам!
Эта громкая фраза, да еще и холодное фырканье из красного паланкина, заставили тех, кто хотел броситься вперед, застыть на месте. Белые призраки, дрожа от злости, не смели ступить за черту Инь-Ян.
Таков был план Гу Цин. В этой неблагоприятной ситуации, где сталкивались красный и белый цвета, одно слово — «правила» — было крепче жизни.
В центре арены старый цзунцзы, не сумев одержать верх, почувствовал, что что-то не так. Хоть у него и не было разума, но инстинктивно он ощущал, что этот живой человек использует его как обезьяну. В ярости он взревел, перестал обращать внимание на скользкую бумажную фигуру и переключил свое внимание на Гу Цин позади.
Он топнул ногой, земля затряслась, все тело, словно пушечное ядро, оттолкнуло бумажную фигуру и устремилось к лицу Гу Цин.
От прямого попадания Гу Цин превратился бы в мясную лепешку.
Стук миски Толстяка внезапно прекратился.
Гу Цин не уклонился. Он смотрел на приближающееся гниющее лицо, и уголки его губ изогнулись в довольной усмешке.
— Я только этого и ждал.
Когда когти цзянши были на расстоянии вытянутой руки от его носа, Гу Цин внезапно отпустил контроль над бумажной фигурой и достал что-то из-за пазухи.
Медное зеркало размером с ладонь, с выгравированной сзади восьмиугольной диаграммой.
— Цветы в зеркале, луна в воде, отражение запечатлеть! — Гу Цин громко крикнул и направил зеркало на лицо цзянши.
Старый цзунцзы, не ожидавший такого, увидел в зеркале свое отражение — наполовину гнилое, покрытое белой шерстью ужасное лицо. Он на мгновение замер.
В этот момент Гу Цин достал ножницы Инь-Ян. Он резко ткнул ими в «тень» цзянши в медном зеркале.
Щелк!
Чистый металлический звук.
В следующую секунду старый цзунцзы, который еще недавно несся вперед с грозным видом, вдруг словно потерял позвоночник и издал пронзительный, ужасающий крик. На его шее, словно из ниоткуда, появилась глубокая кровавая рана, из которой хлынула черная кровь!
— Отрежешь тень — убьешь истинное тело. — Гу Цин убрал ножницы, лицо его стало бледным, как бумага, тело зашаталось. К счастью, Толстяк успел его поддержать, иначе он бы упал.
Огромное тело цзянши рухнуло на землю, дернулось несколько раз и затихло навсегда.
В зале повисла мертвая тишина.
Прошло три долгих секунды.
— Хлоп, хлоп, хлоп. — Из красного паланкина раздались аплодисменты.
— Впечатляюще. — В голосе Призрачной невесты слышалась неприкрытая усмешка. — Даже тень предка осмелился подрезать. Мастер бумажных фигур из Лавки Вечной Жизни, действительно жесток.
— Награда.
С ее приказом несколько красных бумажных фигур с подносами подлетели к Гу Цин. На подносах лежали не золото и серебро, а пара красных вышитых туфель и… кусок свежего мяса, все еще кровоточащий.
Гу Цин посмотрел на кусок мяса, веки его задергались. Это был окровавленный кусок мяса.
— Пьеса окончена, — голос Призрачной невесты стал призрачным. — Теперь, время выпить брачный бокал.
— Жених, почему не идешь в паланкин?
http://tl.rulate.ru/book/193227/19837709
Готово:
