В Наньянском округе, в пятый год правления Чунчжэня, стоял такой холод, что вода замерзала на лету, но снега не было — видимо, следующий год тоже ожидался засушливым.
К северу простирались вздымающиеся горные цепи — это были горы Фунюй.
Прямая, как гигантская змея, прорезавшая горы, вилась сюда государственная дорога. Замерзшая, разбитая, испещренная следами повозок, она была тверда, как камень. Деревья по обеим сторонам дороги давно лишились коры, остались лишь голые, поникшие ветви, словно приговоренные к смерти.
Кости людей и животных полускрывались в желтой земле у дороги. Несколько ворон кружили в небе, напоминая призраков.
Порыв холодного ветра поднимал клубы пыли, и казалось, сам ветер нёс запах крови.
Дорога, петляя, привела к уезду Наньчжао.
Стены уезда Наньчжао не отличались высотой. Над воротами возвышался обветшалый дозорный пункт. Два высеченных из камня иероглифа «Наньчжао» еле угадывались под натиском двухсот лет ветра и дождя. В трещине под иероглифом «Чжао» пробился пучок пожелтевшей травы.
Утро еще не настало, а перед воротами уже собралась толпа. В сумраке казалось, что повсюду — одни головы.
Стоял такой мороз, что всё вокруг будто застыло. В толпе царила мертвая тишина. Все стояли почти в одной позе, поджав руки, кто присел, кто просто присел на корточки. Лишь несколько вязанок дров выделялись среди людей, словно чужеродные тела.
Среди этой толпы преобладали мужчины. Изредка попадались женщины, но это были крепкие, дородные особы. Где же были остальные женщины? Всё просто: те, кто обладал хоть какой-то привлекательностью, либо продавали себя в качестве служанок в богатые дома, либо их родители или братья продавали в публичные дома. А те, кому не повезло с внешностью, шли на панель или становились пищей.
В годы правления Чунчжэня в Хэнани свирепствовала великая засуха (примечание 1). Цены на зерно взлетели до небес: за одну доу зерна просили один лянь серебра или меняли на один му земли. В таких условиях у народа оставался лишь один выбор: умереть, примкнуть к разбойникам или стать беженцем. Других путей практически не было.
Ян Чжихун тоже стоял в толпе, поджав рукава, обхватив грудь, пытаясь сохранить остатки тепла в теле. Но в такую стужу это мало помогало, и он не переставая дрожал.
Он невольно придвинулся к соседу. Тот одарил его презрительным взглядом и пододвинул ноги в сторону, будто опасаясь, что Ян Чжихун украдет его тепло.
Ян Чжихун горько усмехнулся. Он и сам презирал себя. Почему другие, попав сюда, становились либо высокопоставленными чиновниками, либо отпрысками знатных родов, или, в крайнем случае, зятьями-приживалами, не знавшими нужды? А ему... почему он стал нищим беженцем, без гроша в кармане, на грани голодной смерти?
Когда он ел в последний раз? Нет, это нельзя было назвать едой, это было «наполнение живота».
Когда он «наполнял живот» в последний раз? Кажется, три дня назад. Их группа беженцев проходила мимо какой-то деревни. Названия Ян Чжихун даже не запомнил, его внимание привлекла только густая ароматная каша, которую мешали в большом котле у ворот.
Жители, увидев столько беженцев, опасались бунта и решили сварить каши, чтобы хоть как-то насытить голодных и отвадить их от мысли ограбить деревню.
Вспомнив об этом, Ян Чжихун едва не плакал и не пускал слюни. Живот урчал, голова кружилась. Он, человек из современного общества, никогда не думал, что миска пшенной каши может быть настолько ароматной.
То, что он видел и слышал с момента своего перемещения, наконец-то позволило ему по-настоящему понять, что такое «народные страдания». Вы думали, что голод и нищета в Африке или странах третьего мира, о которых так много говорят в сети, — это предел страданий?
Нет, по сравнению с концом династии Мин, это просто детский лепет. И всё то «страдание», что он пережил в прошлой жизни, здесь казалось райской жизнью.
Желудок продолжал «грохотать». Голод — это такая вещь, о которой лучше не думать, потому что чем больше думаешь, тем сильнее голодаешь.
С тех пор, как он выпил ту «кашу», в которой было так мало крупы, что можно было увидеть свое отражение, вчера утром он съел только одну рыбу, тонкую, как мизинец. Она сама прыгнула ему в руки, когда он присел у ручья попить воды.
Пока он предавался размышлениям, послышался скрип — ворота открылись ровно настолько, чтобы выскользнули несколько фигур с факелами.
Как только люди вышли, ворота тут же захлопнулись.
Один человек шел впереди, остальные, держа факелы, медленно приближались.
Впереди идущий стоял, заложив руки за спину, и осматривал толпу. Беженцы не понимали, что происходит, и никто не смел издать ни звука, только сидели на корточках, и сотни глаз, дрожа в холодном ветре, устремились на него.
Человек неторопливо достал из рукава табакерку, поднес к носу и вдохнул. «Апчхи!» — чихнул он и вытер нос рукавом.
Убрав табакерку, он кашлянул и произнес с сильным наньянским акцентом: — Вы все беженцы?
Толпа молчала. Человек подождал и продолжил: — Хотите поесть?
Эти слова достигли цели. Услышав слово «поесть», беженцы, словно по команде, разом воскликнули: — Милостивый государь, живи десять тысяч лет! Дайте нам хоть что-нибудь поесть!
Голоса были разные, и крик Ян Чжихуна тоже был среди них. Перед лицом голода и смерти всё остальное отступало.
Человек, стоявший впереди, явно наслаждался произведенным эффектом. Он усмехнулся и продолжил: — Хорошо, небо милосердно. Сегодня я исполню роль Будды.
Сказав это, он сложил руки и воздел их к небу, бормоча что-то себе под нос. Повертев так немного, он опустил руки.
— Встаньте те, кому от 16 до 22 лет.
Раздался шорох — это заскрипела одежда. Подростки, около дюжины, встали.
— Грамотные — сюда, неграмотные — туда, — человек развел руки, указывая влево и вправо.
Ян Чжихун, послушно двигая онемевшие ноги, прихрамывая, встал слева. Оглядевшись, он увидел, что грамотных, включая его самого, было всего трое. Пусть они и были оборваны и растрепаны, но в их облике сквозила утонченность.
В эти времена, те, кто умел читать и писать, по меньшей мере происходили из семей среднего достатка, а то и из чиновничьих родов.
Он подумал, что это богатая семья из города ищет слуг или мальчиков на побегушках. Лишь бы давали еду — пусть будет слугой. Главное — выжить, а потом украсть или обмануть, скопить денег и сбежать.
Перед ним мелькнул яркий свет. Факел, отбрасывая жар, осветил каждого из троих, остановившись перед Ян Чжихуном.
— Как тебя зовут? — мягко спросил человек.
Ян Чжихун, подражая остальным, почтительно сложил кулак и поклонился: — Отвечаю вам, господин, меня зовут... Ли Чжихэн...
На краю губ у него возникло вымышленное имя.
Не успев договорить, он почувствовал тепло — человек взял его руку в свою, поглаживая ее, и его голос стал еще мягче: — Ты такой красивый. Мы люди из Южного двора (примечание 2). Пойдешь ко мне младшим чиновником, и я обеспечу тебе жизнь в изобилии...
Его холодная, липкая рука сжала его ладонь, словно обернувшись комком тошнотворной грязи.
— Что? — Ян Чжихун не понял, что такое «Южный двор» и «младший чиновник». Стараясь сдержать отвращение, он инстинктивно спросил.
Человек слегка улыбнулся и отпустил его руку: — Дам тебе один лянь серебра, и это обеспечит тебе двухразовое питание... грязной работы...
Несколько человек, стоявших позади него с факелами, были одеты в коричневые короткие куртки и штаны, заправленные в обмотки. Их одежда была жесткой от частой стирки. На головах они носили смешные черные или серые шапочки, отдаленно напоминающие «гуапи-мао», но не совсем.
Несколько человек, державших факелы, все время дрожали, явно от холода.
Услышав слова человека, они разом заговорили: — Старший Лю выбрал тебя, это твоя судьба. Чего же ты не встанешь на колени и не поблагодаришь?
— Два приема пищи в день за такую работу, ай-яй-яй, какая огромная милость!— Если будешь упрямиться, Старший Лю одним словом продаст тебя в «плохого человека» (примечание 3), тс-тс-тс. Такая нежная кожа, минимум за несколько ляней серебра.
— Эх, может, станешь младшим чиновником, попробуешь райское наслаждение и навсегда полюбишь это дело...
Разговоры становились всё более непристойными.
«Старший Лю» еще больше возгордился, усмехнулся и сказал: — Я не люблю принуждать других. У вас есть десять вдохов, чтобы подумать. Те, кто хочет есть сытно, пойдут со мной. Или умрете здесь. Выбирайте сами...
Ян Чжихун слушал и недоумевал. Он тихо спросил у стоящего рядом юноши: — Что такое «младший чиновник»? Раз уж это «чиновник», может, он работает в канцелярии?
Юноша, полный стыда, тихо ответил: — «Младший чиновник» — это... это... мужская красота... юный любовник... в «сянгуань»... в «сянгуань»...
(Примечание 1: «Юйбянь цзилуэ» пишет: «В году гунъу (третий год Чунчжэня) засуха, в году синьвэй (четвертый год) засуха, в году жэньшэнь (пятый год) великая засуха. В полях нет зеленой травы, девять из десяти домов опустели».)
(Примечание 2: В романе Минской династии «Бянь эр чай» упоминается, что мужчин-проститутов называют «младшими чиновниками», а места их работы — «Южный двор».)
(Примечание 3: «Хэнань тунчжи. Записи о бедствиях»: В Жуйнин, Наньяне, Жучжоу и других местах многие люди умирали от голода, доходя до каннибализма. На рынках продавали «цайжэнь», цена за цзинь составляла триста вэней. Народ роптал, повсюду вспыхивали банды разбойников.)
http://tl.rulate.ru/book/193003/20902146
Готово:
