Восковая печать на документе из Альянса тускло мерцала в свете свечи. Алые печати Алхимического Дворца и Армии Облачных Рыцарей пересекались на чистой белой бумаге:
«Младенец под номером 522, обладающий геномом плодородия, уровень опасности: крайний. Наблюдательная группа должна ежедневно докладывать о состоянии. В случае появления признаков демонической трансформации разрешается немедленное уничтожение на месте.»
Когда командир отряда сжимал этот циркуляр, костяшки пальцев белели от напряжения.
Снаружи палатки доносился шорох — это Цан Цзэ рисовал угольком маленьких лошадок. Ребенок прятал левую руку за спиной, под черной тканью то и дело мелькали золотые трещины.
Он произнес в коммуникатор три слова: «Без отклонений».
У командира трижды перекатился кадык, словно он проглатывал не отчет, а:
Три года назад — дикие ягоды, которые ему давал Цан Цзэ, сбивчивое «Спокойной ночи, командир» перед сном, и кусок черной ткани, отполированный до гладкости, который ребенок прятал под рукавом сейчас.
«Когда вернусь, я заберу тебя отсюда».
Перевязывая Цан Цзэ руку, он слышал, как дрожит его собственный голос. Сила, с которой он обматывал черную ткань, невольно увеличилась, вызвав у ребенка сдавленный вздох.
Причиной, по которой он выбрал отдаленную сиротскую школу-интернат, была жестокая простота.
Чем дальше от места, где произошел инцидент с демоническим телом в Звездном Порту, тем меньше было детей, потерявших родителей из-за войны.
И тем труднее становилось найти доказательства того, что трещины на руке Цан Цзэ — это «плоды проклятия плодородия».
Однако злые умыслы судьбы всегда плетут свою паутину в тени.
Когда командир отряда, одетый в выцветшую военную форму, обернулся и бросился на поле боя.
Он не знал, что это «безопасное место», выбранное для приюта, уже приняло осиротевших детей, выживших во время хаоса демонического искажения — Железная Голова был одним из них.
Этот мальчик с повязкой на левом глазу, с уродливым шрамом, тянувшимся от брови до челюсти на правой щеке — отметиной, оставшейся после заживления раны.
В этот момент Железная Голова командовал тремя детьми, тыкая палками в Цан Цзэ, сжавшегося в углу:
«Покончим с отродьем плодородия!»
Палки точно вонзились в черную ткань на левой руке Цан Цзэ, поддев нитки и обнажив извивающиеся, словно живые, золотые трещины.
Противостояние Цан Цзэ в конце концов оказалось тщетным. Он бросился вперед и впился зубами в предплечье Железной Головы, но тот схватил его за волосы и с силой швырнул на землю.
В момент удара лбом о каменные ступени он почувствовал вкус крови, и услышал яростный крик Железной Головы:
«Ты, отродье, еще и кусаешься!»
Когда град ударов обрушился на него, он сжался, как в тот раз, когда его обижали в детском доме в прошлой жизни.
Только когда те утомились, он, волоча окровавленные колени, скрылся в куче дров, слушая свое тяжелое дыхание в темноте. Он не смел издать ни звука, даже когда щепки впивались в ладони.
Цан Цзэ был голоден, холоден и обессилен.
Его сопротивление было подобно мягкому ягненку, совершенно беззащитному.
Однажды Цан Цзэ нашел в заброшенном складе детского дома зеркало и с тех пор начал репетировать перед ним реплики.
Ему было всего полгода, как его сюда прислали. Он тайком рисовал золотые узоры на зеркале углем, имитируя сцены пробуждения силы у героев из новел, которые он помнил:
«Подождите, я — тот, кто изменит мир!»
Глаза мальчика в зеркале горели так ярко, словно он мог призвать систему или получить сверхспособности в следующую секунду.
Восьмилетний Цан Цзэ разбил то зеркало в том же самом углу.
Его грубая одежда, которую не меняли три года, протерлась на локтях, обнажая кожу, покрытую золой от дров. Воротник почернел от грязи.
Он смотрел на осколки зеркала на полу, в каждом из которых отражалась его исхудавшая фигура. Вдруг он усмехнулся:
«Статус переселенца — это просто шутка!»
Воспоминания из прошлой жизни о том, как его отбирали еду в детском доме, внезапно нахлынули — та же полумиска жидкой каши, тот же плесневелый хлеб, и, когда его снова прижимали к земле, воспитательница говорила: «Слабость — вот первородный грех».
Это смешалось со словами Железной Головы сейчас: «плоды проклятия плодородия».
Он наконец понял: в каком бы мире он ни находился, голод и кулаки — самые реальные языки.
Детали выживания, словно тупой нож, рвали остатки достоинства Цан Цзэ.
Каждое утро Цан Цзэ получал полмиски жидкой каши и кусочек слегка заплесневелого хлеба — это была вся его еда.
В каше можно было пересчитать зернышки, а зеленую плесень на хлебе приходилось соскребать перед тем, как съесть.
Он всегда прятался за кучей дров и съедал все в два-три глотка, боясь, что у него отнимут.
Три года одежда, подаренная командиром, уже не подходила ему по размеру, подол висел выше колен.
Когда холодный ветер врывался в штанины, он крепко обнимал деревянную лошадку — командир вырезал ее из обломков, найденных на поле боя, голова лошадки была отполирована до гладкости.
Ночью, лежа на мешках с соломой вместо постельного белья, сквозняк пробирал кости, словно сотни тонких игл.
Он мог только прижимать лошадку к груди, воображая теплое объятие, которое три года назад терло его лицо щетиной.
Но когда первый луч утреннего солнца падал на трещины на его руке, и золотые узоры мерцали в пыли, даже это слабое воображение разбивалось о холодную реальность.
Цан Цзэ был крайним порождением под номером 522, ребенком, отвергнутым миром.
Так называемые привилегии переселенца никогда не существовали во вселенной, раз за разом раздавленной плодородием и разрушением.
Пятую зиму в детском доме, восьмилетний Цан Цзэ был настолько худ, что выглядел на полголовы ниже сверстников.
Под тонкой хлопчатобумажной одеждой его запястья были тонкими, как высохшие хворостины зимой, ребра выпирали под обвисшей кожей, очерчивая костлявый силуэт.
Каждое утро, просыпаясь, желудок скручивало от спазмов.
Когда перед глазами темнело, он мог только свернуться клубком в куче соломы, слушая смех и крики других детей за окном, словно шум из другого мира.
Дети, выше его, любили сталкивать его в грязевую яму во дворе.
Когда холодная грязь забивалась в ноздри, удушье заставляло его видеть мир белым.
Волосы грубо дергали, ударяя его затылком о стену, тупая боль распространялась от затылка к глазницам — пока однажды он вдруг не выдавил улыбку.
Эта улыбка была такой же скованной, как маска, уголки губ механически приподнялись, а глаза были пустыми, отражая мутную грязь из ямы.
— Он что, свихнулся? — ведущий ребенок пнул его по спине, злоба в его голосе сменилась недоумением.
— Неинтересно, уходим.
Когда шаги вдалеке затихли, Цан Цзэ, лежа в грязи, посмел опустить уголки губ и почувствовал вкус крови во рту.
Позже он понял, что это тело, называемое «отродьем плодородия», обладало странной стойкостью даже к боли.
В тот день, когда у него пошла кровь из носа, он увидел, как нянька прошла мимо с фонарем. Он инстинктивно поднял уголки губ, дуга получилась кривой, но нянька нахмурилась и отвела взгляд, не ругая его, как обычно.
С того дня зеркало стало его тайным учителем.
В медном тазу в туалете детского дома была ледяная вода. Каждое утро он подстраивал уголки губ перед поверхностью воды.
Левый край чуть выше, правый немного убрать, пока улыбка не стала выглядеть «нормально» — словно приклеенный стикер.
Он изобрел дыхательную технику: считал «10 вдохов с улыбкой», при вдохе сохраняя дугу, при выдохе сжимая зубы, пока щеки не начинали болеть.
«.....Так..... можно получить побольше еды.»
Он холодно усмехнулся отражению в воде — своему худому силуэту, но внутри кричал:
Переселенец? Какая насмешка!
В прошлой жизни был сиротой, после переселения все еще нищий, недоедающий и полуголодный. Хотел сопротивляться, но даже сил на сопротивление не было.
Отчаяние захлестнуло его грудь в одну из полуночей.
Он спрятался в дровяном сарае и снова и снова царапал запястья острым камнем.
Но как только появлялась трещина, она тут же начинала светиться, кожа сама собой затягивалась, словно ее сшивали невидимой нитью.
Он забрался на самую высокую кирпичную стену детского дома. Ветер задувал в тонкую одежду, снег под ногами слепил глаза своей белизной.
«Если прыгну, — подумал он, — ноги сломаю?»
Он уставился на камни у основания стены, представляя боль от сломанных костей, пронзающих кожу:
«Тогда у меня не будет сил даже на то, чтобы меня обижали, станет еще хуже!»
Он спустился и сел на корточки в снегу, колотя по земле замерзшими руками, в голове была только одна мысль: даже умереть не могу, я просто ничтожество!
http://tl.rulate.ru/book/191298/20076911
Готово:
