25 января 9-го года Сяньшэн, канун Нового года.
Когда первые лучи рассвета нежно коснулись бамбуковых листьев, каждая капля росы на них заискрилась. Бамбуковый лес мгновенно ожил, окутанный легкой дымкой тумана. При каждом дуновении ветра листья шелестели, сливаясь с чистым, переливчатым пением птиц в естественную симфонию этого края.
Вдохнув воздух, пропитанный свежим ароматом бамбука, Чжао Юйфей почувствовал, как на душе становится легко и спокойно.
Как прекрасное утро!
Стоя в конце галереи на втором этаже и глядя на бескрайнее море бамбука, Чжао Юйфей едва сдержался, чтобы не закричать во всю глотку. Но, боясь нарушить утреннюю тишину, он лишь закрыл глаза и запрокинул голову, в полной мере наслаждаясь ласковым солнцем и свежестью воздуха.
— Доброе утро, Чжао Юйфей!
Пока он пребывал в своих мыслях, раздался голос Ли Сяохуэй. Её голос, подобно горному ручью, просочился в самое сердце, принося ощущение бодрости и легкости.
Чжао Юйфей обернулся. Сяохуэй стояла перед ним в модифицированном ярко-красном китайском жакете. Дизайн с косым запахом и пуговицами сохранял классические элементы ципао, а ворот, манжеты и подол были оторочены белоснежным мехом. На ней были черные эластичные брюки. Крой одежды идеально подчеркивал фигуру, изящно сочетая в себе классическую китайскую эстетику и современный стиль.
Этот наряд Ли Сяохуэй выглядел праздничным, соблазнительным и по-юношески свежим.
— Доброе утро, Ли Сяохуэй.
— Зови меня просто Сяохуэй, все так делают.
— Хорошо. Тогда и ты не называй меня Чжао Юйфей. Я на год старше, зови меня просто брат Чжао.
Сяохуэй кивнула:
— Брат Чжао, прадедушка сказал, что в такие праздники тебе всё равно не выбраться домой, так что оставайся у нас на Новый год. Лучше побудь подольше.
Чжао Юйфей замялся. Изначально он планировал найти здесь зацепки, касающиеся Чэн Юаньаня и Камня Нюйва, но в Линьсяньтянь он проникнуть не смог, и планы рухнули. Вернуться в провинцию Далян было невозможно, а до выхода на работу в Клуб единоборств «Люйе» оставалось еще несколько дней. Идти было действительно некуда. Гора Лицзя была прекрасным местом, и он был рад остаться, но чувство неловкости не давало покоя: он был здесь чужаком, и набиваться в гости в такой праздник казалось предосудительным. В душе боролись противоречия.
Сяохуэй, казалось, заметила его сомнения:
— Мой прадедушка обычно немногословен, но вчера вечером я впервые видела его таким разговорчивым. Мне кажется, вы двое — как старые друзья, которые долго не виделись. Мы будем очень рады, если ты проведешь здесь праздники.
Вспоминая старика Ли Ханьцзюня, Чжао Юйфей действительно ощущал странное, необъяснимое родство. Это чувство было теплым и естественным, будто они знали друг друга много лет. Он закивал:
— Для меня это большая честь. Но ваше гостеприимство заставляет меня чувствовать себя неловко. Видишь, я парень крепкий, так что если будет какая-то работа — только скажи.
Сяохуэй улыбнулась:
— Работы сегодня и правда хватает. Идем за мной.
— Иду.
С радостью на душе Чжао Юйфей последовал за ней. В гостиной Сяохуэй распахнула окна и двери, и солнечный свет мгновенно хлынул в дом сквозь узоры оконных рам, наполняя всё пространство светом.
Первым делом она поручила ему растереть тушь, а сама достала несколько листов красной бумаги и принялась осторожно вырезать узоры. Глядя на то, что она делает, Чжао Юйфей мгновенно всё понял. Пока он растирал тушь, он произнес:
— Это для парных надписей?
— Да, — ответила Сяохуэй, продолжая резать. — Каждое утро тридцать первого числа прадедушка пишет надписи, а мы с братом их развешиваем. Это наша традиция. Его каллиграфия — это нечто невероятное. Все на горе Лицзя обожают его работы. Жаль, что сейчас все разъехались. Будь это раньше, сюда бы толпы людей через горы лезли, чтобы попросить у него надписи.
Любопытство взяло верх, и Чжао Юйфей спросил:
— Кстати, а где твои родители?
Ли Сяохуэй ответила:
— Отец умер несколько лет назад от рака желудка. Мама не выдержала горя, совсем затихла и через пару лет ушла вслед за ним. Теперь мы с братом живем только с прадедушкой.
Чжао Юйфей почувствовал, как внутри всё сжалось от стыда. Зачем он полез с этими вопросами? В такой праздник у любого нормального человека родители были бы дома. Он поспешно извинился:
— Прости, прости меня.
— Ничего страшного. Прадедушка говорил, что смерть — это лишь продолжение жизни, начало чего-то нового. Я верю ему.
— Так твоему прадедушке правда сто тридцать лет?
Сяохуэй кивнула:
— В удостоверении написано, что сто тридцать. Сколько я себя помню, он всегда был таким. Он — знаменитый долгожитель в наших краях. Ходят слухи, что ему даже триста лет.
Чжао Юйфей снова поразился:
— Это звучит пугающе.
В этот момент в комнату вошел Ли Ханьцзюнь. На его лице играла усмешка:
— Что, считаете меня старым хрычом, который никак не сдохнет?
Чжао Юйфей поспешно замахал руками:
— Вовсе нет! Мы говорили, что вы — наш долгожитель.
Сяохуэй аккуратно разложила красную бумагу на столе:
— Прадедушка, узоры готовы. Скорее пиши, нужно развесить надписи пораньше!
Ли Ханьцзюнь кивнул, взял кисть, обмакнул её в тушь, приготовленную Чжао Юйфеем, и принялся за работу. Его кисть двигалась подобно дракону или змее — уверенно, мощно и изящно.
Вскоре работа была закончена:
Крепкий бамбук, бросающий вызов морозу, взирает на бескрайнее небо.
Холодная слива, гордо противостоящая снегу, обнимает весенний свет.
Горизонтальная надпись: Приходящий год несет благодать.
Закончив, старик вздохнул, словно всё еще не был до конца удовлетворен:
— Все соседи разъехались, скоро здесь станет совсем тихо.
— Прадедушка, напиши еще одну, — подхватила Сяохуэй. — Повесим на кухне.
Ли Ханьцзюнь кивнул и вывел вторую пару строк:
Тень бамбука на окне добавляет ритм и изящество.
Аромат еды наполняет дом теплом и уютом.
Горизонтальная надпись: Кухонный уют и покой.
Затем он написал несколько иероглифов «Фу» разного размера на квадратных красных листках. С помощью Ли Сяоцзюня, которого позвали на помощь, троица закончила развешивать украшения.
Затем работа закипела: кололи дрова, готовили еду, забивали кур и уток, тушили копченое мясо. К концу дня на столе вырос богатый праздничный ужин. Когда Ли Сяоцзюнь зажег петарды, и их треск разнесся по округе, четверо наконец уселись за стол, поздравляя друг друга с Новым годом.
После нескольких кругов вина Ли Сяоцзюнь не выдержал и снова заговорил:
— Прадедушка, всю жизнь я во всём тебя слушался. Но можешь ты хоть раз послушать меня? Большой босс хочет развить здесь туристическую зону, и у него есть разрешение правительства. Посмотри, все уже уехали! Вчера, когда я шел в гору, встретил семью дяди Чжана с соседнего холма. Они в городе получили квартиры и компенсации, живут теперь в достатке. Все эти годы люди только и мечтают о переселении, чтобы разбогатеть! Такая удача свалилась нам на голову в Бамбуковом лесу Нинси, а ты почему отказываешься?
Ли Ханьцзюнь отпил вина и спокойно ответил:
— Я прожил долгую жизнь, много путешествовал, видел разные края. И всё равно считаю, что лучше всего здесь. Я решил, что похороню себя именно в этой земле. Я не хочу переезжать. Жизнь в городе — не для меня, я там не приживусь.
— Но ты должен подумать и обо мне! Мне скоро тридцать, пора заводить семью. Но какая девушка захочет выйти замуж за парня из этой глуши? Если мы согласимся на переселение, нам дадут квартиры. На нашу семью выйдет три жилья и больше миллиона компенсации. Что в этом плохого?
Ли Ханьцзюнь вздохнул:
— Сяоцзюнь, наши предки всегда были похоронены здесь. Твои прадеды лежат в Линьсяньтянь. Хранить память о них — долг мужчин нашей семьи. Ты молод, иди и покоряй мир, если хочешь. Но когда устанешь, возвращайся к своей земле, к своим предкам. Так на душе будет спокойно.
— Да что хранить в этих развалинах? К тому же, босс сказал, что Линьсяньтянь сделают музеем под открытым небом. Нам там уже нечего будет охранять! Ты хоть знаешь, что о тебе говорят? Соседи называют тебя упрямым вредителем, который просто взвинчивает цену, удерживая землю! Ты тормозишь развитие экономики! Мне стыдно за тебя! — Ли Сяоцзюнь с силой хлопнул себя по щекам. — Если тебе не стыдно, то мне — очень!
Ли Ханьцзюнь с грохотом опустил палочки на стол. Его лицо потемнело. Чжао Юйфей вздрогнул и послушно отложил свои приборы, затаив дыхание и наблюдая за спорящими.
Ли Сяохуэй тоже отложила палочки:
— Брат, ты переходишь границы! Прадедушка прожил здесь всю жизнь, у него есть причины так поступать. Нельзя смотреть на мир через призму одних только денег. И вообще, если бы не он, не было бы нас.
— Я не хочу перечить! — не унимался Ли Сяоцзюнь. — Но это всё, что говорят люди. И я слышал, сегодня — последний срок. Если ты не согласишься сегодня, у них найдутся способы на нас надавить. Посмотри, дорогу уже перекрыли, свет отключили. Что дальше? После праздников мы все уедем вниз, а что будет тебе одному в этих горах?
— Если так, я закрою свой магазин одежды в городке и вернусь помогать прадедушке, — твердо сказала Сяохуэй.
— Легко тебе говорить! — огрызнулся брат. — Все знают, что дочери рано улетают из гнезда. Ты как только встретишь своего суженого, тут же и сбежишь. А разгребать этот хаос придется мне. На компенсацию тебе плевать, а мне — нет!
Наконец вмешался Ли Ханьцзюнь:
— Сяоцзюнь, ты молод и видишь вещи поверхностно. Я не виню тебя, тебе нужно время, чтобы повзрослеть. Но я боюсь, что ты пожалеешь. Наш бамбуковый лес не сделает тебя сказочно богатым, но его даров хватит, чтобы ты всю жизнь не знал нужды. Это дар предков и Дао. А в городе? Что ты там будешь есть, что пить? И где ты будешь похоронен?
— Сейчас деньги нужны везде, — буркнул Сяоцзюнь.
— Ты... — голос старика стал наставительным. — Когда слишком много ешь жирного, разум затуманивается. Когда видишь слишком много блеска, глаза слепнут. Сяоцзюнь, я скажу тебе только одно: деньги никогда не были и не будут источником истинного счастья. Если сделаешь их смыслом жизни, станешь лишь игрушкой в чужих руках. Когда придет раскаяние, будет поздно.
— Да, деньги — это не главное, — кивнул Сяоцзюнь. — Но без них я даже жену не куплю. Это ведь реальность.
Ли Ханьцзюнь безнадежно вздохнул:
— Сердце у тебя доброе, но ума маловато. Но ты повзрослеешь. Сегодня праздник, не будем об этом. Не обижай нашего гостя. Давай, Юйфей, составь компанию этому упрямцу, выпьем еще.
Чжао Юйфей, стараясь не привлекать внимания, послушно поднял чашу и выпил вместе с Ли Ханьцзюнем.
Первое утро Нового года встретило гору Лицзя привычными видами, но с самого рассвета у подножия дома Ли Ханьцзюня собралась толпа людей. За ними следовал бульдозер.
В толпе слышались жалобы:
— С самого первого дня? Босс слишком торопится.
— Да ничего ты не понимаешь! Сверху приказали: если не сдвинем этого старика сегодня, компания сменится. К тому же, пока правительство на праздниках, нам проще действовать.
— Понял.
Шум толпы и рев бульдозера вдребезги разбили тишину ущелья. Чжао Юйфей, привлеченный шумом, подошел к дому. Ли Ханьцзюнь, Ли Сяоцзюнь и Сяохуэй уже стояли на пороге. Перед ними застыли десяток человек из бригады по сносу и тяжелая машина.
Предводитель бригады заявил:
— Послушай, старик Ли, ты тянешь уже полгода. Ты хоть понимаешь, что препятствуешь экономическому развитию региона?
Ли Ханьцзюнь лишь спокойно усмехнулся:
— «Препятствую развитию»... Какую удобную шляпу ты на меня нацепил.
— Какую еще шляпу? Это же факт! У Инженерно-строительной компании Хэнцзи Вэйе огромные ресурсы и связи. Они пришли сюда, чтобы принести пользу местным жителям. Зачем ты упрямишься и стоишь на пути?
— Принести пользу? — старик рассмеялся. — Скорее уж принести беды и рабство.
— Какое рабство? Посмотри на себя! Если ты хочешь стать рабом, это твоё дело, но они на тебя и не взглянут. Сказано ясно: если сегодня не съедешь, мы перейдем к силе.
— К силе? Да как вы смеете! Мои предки жили здесь поколениями! С какой стати я должен уходить только потому, что вы так решили?
— Да тебе же предлагают деньги!
— Посмотри на меня. Зачем мне эти деньги?
— Это твои проблемы. Нам плевать. Мы сносим это место сегодня. Хочешь — уходи сам, не хочешь — вышвырнем.
— А я не уйду! Что вы сделаете? Переедете своим бульдозером через меня?
— Это уже не тебе решать. Уберите его!
Как только предводитель отдал приказ, люди бросились к Ли Ханьцзюню. Чжао Юйфей не выдержал и шагнул вперед, заслоняя старика:
— Давайте говорить спокойно. Если кто-то посмеет тронуть дедушку Ли, я вам не спущу.
— Откуда взялся этот щенок? Не лезь не в своё дело!
Ли Ханьцзюнь схватил Чжао Юйфея за руку и прошептал:
— Чжао Юйфей, это не твоё дело. Что бы ни случилось, не вмешивайся.
— Дедушка, о чем вы? Вы так добры ко мне эти дни, я не могу просто стоять и смотреть, как вас обижают.
Старик покачал головой:
— Поверь мне, просто стой в стороне. С твоими нынешними силами ты здесь ничего не решишь.
Чжао Юйфей почувствовал бессилие. До этого он и сам не слишком симпатизировал «вредителю» Ли, но за эти дни понял: в этом ущелье только Ли Ханьцзюнь — человек с истинной внутренней силой. Он был похож на академика Сун Чжэньхуа — из тех, кто является становым хребтом этого мира. Их дух был недосягаем, но компания Хэнцзи Вэйе была силой, с которой нельзя тягаться. Ему хотелось помочь, но кроме слов он ничего не мог сделать.
Он молча встал в стороне.
— Уберите его! — снова крикнул предводитель.
— Да как вы смеете!
— А чего мы боимся? Ли Ханьцзюнь, смотри внимательно, что это!
Человек швырнул документ прямо к ногам старика. Ли Ханьцзюнь поднял бумагу. Его живой, полный достоинства взгляд внезапно погас. Он обмяк и осел на землю. Его морщинистые руки задрожали в неконтролируемом приступе. По бледным щекам покатились слезы. Он вперил взгляд в Ли Сяоцзюня.
— Видишь? — продолжал главарь. — Твой правнук, Ли Сяоцзюнь, уже всё подписал. Деньги уже на его счету. У него отличный дед! Твоя компенсация в два раза больше, чем у других. Хватит ломать комедию, проваливай. Это место больше тебе не принадлежит.
Ли Ханьцзюнь, шатаясь, поднялся с земли. Дрожа всем телом, он побрел к Сяоцзюню. Тот стоял, опустив голову, нервно теребя край одежды, и не смел поднять глаз. Его голос дрожал:
— Прадедушка... прости. Пожалуйста, поверь мне всего один раз. Прости.
— Ты... действительно это подписал? — каждое слово давалось старику с трудом, лицо было залито слезами.
— Подписал, — кивнул Сяоцзюнь. — Нам дали в два раза больше, чем остальным.
Ли Ханьцзюнь зарыдал, его голос сорвался:
— В два раза больше... Ради этих грошей ты продал наш дом, наши корни. Ради денег ты предал своих предков!
Сяоцзюнь рухнул на колени перед стариком:
— Прости, прадедушка! Прости! Я буду заботиться о тебе, когда спущусь в город. Поверь мне!
— Ты продаешь даже родную кровь и просишь веры? Какой смысл в твоих извинениях?
Ли Ханьцзюнь с силой ударил внука двумя пощечинами. Он схватил документ и в клочья разорвал его, а затем бросился на Сяоцзюня. Обрывки бумаги закружились в воздухе, падая на голову юноши, словно снег. Сяоцзюнь продолжал стоять на коленях, его спина мелко дрожала. Он знал, что ранил сердце деда, но всё равно считал, что прав. Ему нужны были деньги, ему нужна была жена, он хотел продолжить род. В его глазах это не было преступлением.
— Продолжайте спектакль! — рявкнул предводитель. — Можешь рвать хоть сколько, это была лишь копия для старика. Уберите его!
Люди бросились к Ли Ханьцзюню, пытаясь оттащить его силой:
— Скоты! Твари! Не трогайте меня! Не смейте!
Старик отчаянно сопротивлялся, захлебываясь слезами. Ли Сяохуэй, видя, как нападают на её седого прадедушку, окончательно потеряла контроль. Она бросилась в самую гущу, вцепившись в нападавших:
— Не трогайте его! Не смейте прикасаться к прадедушке!
— Уберите её! Сегодня мы всё равно всё снесем!
— Убийство! Она его убивает!
Раздался крик, и один из рабочих, тянувших старика, рухнул на землю, из его головы хлынула кровь. Сяохуэй, сжимая в руке камень, заслонила собой Ли Ханьцзюня. Её глаза были налиты кровью, она кричала во всё горло:
— Не трогайте его! Кто прикоснется — я за вами в могилу пойду!
Видя это безумие, люди из бригады отступили и вызвали полицию.
Через два часа приехала скорая, забрав раненого рабочего.
Затем приехала полиция и увезла Ли Сяохуэй за умышленное причинение вреда.
Чжао Юйфей стоял в оцепенении. Он видел, как седой старик, захлебываясь рыданиями, опустился на колени и забился в горьком отчаянии.
Он видел, как Сяохуэй — всегда такая нежная и добрая — с красными от слез глазами уводили под конвоем.
В этот момент Чжао Юйфей сломался. Он замер и закричал, обращаясь к бамбуковому лесу — крик был душераздирающим, но каким-то пустым и бессильным.
Ему казалось, что этот мир болен. Болезнь зашла слишком далеко.
«Чжао Юйфей, разве не о спасении мира и защите слабых ты мечтал?
Чжао Юйфей, разве не великая судьба должна была сделать тебя непобедимым?
Чжао Юйфей, разве ты не тот, кто должен восставать из пепла?
Чжао Юйфей, разве ты не тот, кто оставит после себя цветущий сад?
Почему же ты просто стоишь там, беспомощный и бледный? Очнись! Когда же ты наконец очнешься?!»
http://tl.rulate.ru/book/184692/18317271
Готово:
