Ли Шаньцунь действовал быстрее и решительнее, чем кто-либо мог себе представить.
На следующее утро ранним утром официальное «уведомление», написанное его собственной рукой — резкое, дерзкое и не терпящее возражений, — было разослано от имени Торговой палаты Тяньцзиня во все значимые японские торговые компании, школы боевых искусств и даже консульства во всех трёх крупнейших иностранных концессиях: французской, японской и английской.
Это было подобно камню, брошенному в стоячую воду, вызвавшему бурю.
Нет, это был не просто камень. Это был раскалённый докрасна прут, с силой вбитый в котел с кипящим маслом, который казался спокойным, но на деле бурлил скрытыми течениями!
Японская община всего Тяньцзиньвэя сначала погрузилась в мертвенное оцепенение, а затем взорвалась беспрецедентным гневом.
Это не было просто вызовом. Это было унижением!
Китайцу, который, встав на их костях, тычет пальцем в нос каждому подданному Японской Империи, выносит ультиматум!
Однако, в отличие от двух предыдущих всплесков шумихи, на этот раз весь гнев был грубо подавлен силой куда более холодной и леденящей.
В глубине японской концессии, в штабе Кентай, окруженном строгой охраной, мужчина в форме полковника сухопутных войск — худощавый, с глазами острыми, как у сокола, — небрежно положил уведомление на стол. Его звали Китао Юити, он был недавно назначен руководителем Отдела специального сыска в Тяньцзине — железный человек, держащий в руках право карать и миловать.
— Какой-то китайский боец посмел объявить войну всей Империи, — голос Китао Юити был тихим, но от него веяло таким холодом, что воздух, казалось, застывал. — Если он хочет стать героем, мы сделаем его героем. Чем выше мы его вознесём, тем громче будет его падение. Это напугает остальных китайских свиней, которые только и ждут момента, чтобы зашевелиться.
Сидевший напротив него майор разведки склонил голову:
— Господин полковник, мы выяснили, что за этим человеком стоит лишь один торговец по имени Ли Шаньцунь. Объединенная ассоциация боевых искусств Тяньцзиня уже публично открестилась от него. Он — одиночка.
— Одиночка — это даже лучше, — уголки губ Китао Юити изогнулись в жестокой усмешке. — Передай мой приказ: первое, ограничить всех подданных Империи. В течение следующих семи дней им запрещено вступать в любые конфликты с китайцами. Мы должны показать всему Тяньцзиню, насколько «цивилизованы» и «сдержанны» дети Империи.
— Второе, связаться с крупнейшими школами кэндо, дзюдо и каратэ внутри Империи. Сообщить, что в Тяньцзине объявился китайский боец, оскорбивший наше японское боевое искусство. Пусть пришлют своих лучших учеников для «обмена опытом» в Тяньцзинь. Мне нужен не один мастер, а целая толпа. Стая голодных волков, способная измотать и загрызть тигра в бесконечной череде боев.
— И третье, самое важное, — в глазах Китао промелькнул змеиный блеск. — Через семь дней передать информацию о месте решающей битвы журналистам крупнейших китайских и иностранных газет. Я хочу, чтобы весь мир своими глазами увидел, как этот так называемый «китайский герой» будет, словно бродячая собака, растерзан по кускам самураями Империи прямо на ринге!
— Хай!
...
Пока японцы затихали, готовя скрытый удар, воздух в Тяньцзиньвэе становился всё более странным и гнетущим.
То же самое «уведомление» произвело эффект разорвавшейся бомбы внутри самой ассоциации боевых искусств.
Пир в ресторане Гуанхэ закончился, так и не начавшись. Мастера крупнейших школ сидели, словно на иглах, не в силах найти себе места.
Они полагали, что Линь Сюань зашел в тупик и его смерть неизбежна. Им оставалось лишь закрыть двери и спокойно ждать, пока буря утихнет.
Но этот ход Линь Сюаня — «отступая, наступать» — загнал их в угол.
Тот, кого они публично презирали как «самоучку», теперь в одиночку решил нести на своих плечах достоинство всего китайского боевого искусства, бросая вызов стае восточных волков. На этом фоне их решение «откреститься от него» выглядело нелепым и трусливым.
В додзё Чжэньвэй Люй Чжэньвэй заперся в тренировочной комнате на целые сутки. Он раз за разом отрабатывал собственные приемы, но движения казались зажатыми, а в душе царило беспокойство. Перед глазами то и дело всплывал спокойный взгляд Линь Сюаня и решительные слова Е Вэня, сказавшего перед уходом: «У нас разные пути, нам не по пути».
— Учитель! — закричал за дверью старший ученик Чжан Кай, в чьем голосе смешались злорадство и тревога. — Говорят, японцы перебросили из страны настоящих мастеров. Этот пацан теперь точно труп!
— Вон!
Громовой рык, полный сдерживаемой ярости, вырвался из комнаты. Чжан Кай вздрогнул и больше не посмел проронить ни слова.
Подобное происходило в каждом уголке Тяньцзиньвэя. Кто-то злорадствовал, кто-то тайно радовался, но не смел поддержать, а кто-то, подобно Люй Чжэньвэю, изнывал от душевных мук.
Лица и судьбы бойцов Цзиньмэня проявились во всей полноте в эти семь дней перед грядущей бурей.
...
Внешний шум не мог проникнуть на площадку, охраняемую пламенем.
Это место стало для Линь Сюаня обителью затворничества.
Энергия Ли Шаньцуня была поразительной. С той самой ночи трижды в день ему доставляли лучшие целебные блюда. Столетний женьшень, молодой росток оленьего рога, кости тигра из глухих лесов — всё это, смешанное с десятками драгоценных трав для укрепления основ, превращалось в чаши с концентрированным эликсиром.
Стоимость одного такого обеда равнялась десятилетнему расходу обычной семьи.
И Линь Сюань использовал эту колоссальную энергию ци и крови как самое жаркое топливо для своего Горна Ци и Крови.
В первый день он использовал силу лекарств, чтобы залечить скрытые травмы и привести тело в пиковую форму.
Во второй день его ци и кровь забурлили, подобно дракону; он начал пробиваться к тончайшим меридианам, которые в обычное время были недосягаемы. Боль была острой, как режущий нож, но он оставался невозмутим, используя мощную силу духа, чтобы направлять эту бушующую энергию, расширяя границы своего плотского сосуда.
На третий день его поры открывались и закрывались, впитывая утреннюю энергию «пурпурного воздуха». С каждым вдохом и выдохом слышались едва уловимые отголоски грома и ветра. Ван Дакуй и остальные, наблюдая издалека, чувствовали: эта фигура больше не кажется человеческой — она похожа на пробуждающегося первобытного зверя.
Четвертый, пятый, шестой день...
Он всё так же сидел в позе лотоса, не шевелясь.
Но изменения внутри него были колоссальными.
Под ударами молота его воли Горн Ци и Крови непрерывно очищал, сжимал, снова очищал и снова сжимал энергию. Неистово бурлившая ци и кровь постепенно становились плотными и тяжелыми, словно расплавленная сталь в тигле.
В этом предельном испытании его дух сливался с ци и кровью, с плотью, достигая беспрецедентного единства.
Он мог «слышать» ток своей крови, «видеть» структуру костей изнутри и «чувствовать» рождение и смерть каждой клетки.
Ни одна тайна этого тела не могла укрыться от его «Внутреннего осмотра».
Сущность, энергия и дух — три величайших сокровища китайских боевых искусств — в этот миг слились воедино, став неразделимыми.
Это и было то самое высшее состояние, о котором мечтают мастера Преобразующей силы, но которое почти невозможно достичь — предвестник стадии «Объятия Пилюли»!
Пусть он еще не создал саму «Пилюлю», он уже коснулся дверей, ведущих в новый мир боевых искусств.
Седьмой день. Рассвет.
Когда первый луч солнца прорезал тьму, осветив воды Хайхэ,
Линь Сюань, сидевший неподвижно шесть дней и шесть ночей, наконец медленно открыл глаза.
В это мгновение Ван Дакуй и остальные охранники почувствовали, как их души содрогнулись. Они ясно увидели, как два сгустка острого, почти осязаемого света на миг вспыхнули в его зрачках, а затем полностью ушли в глубину, вернув глазам спокойствие и бездонность старого колодца.
Линь Сюань медленно поднялся.
Он не совершил никакого потрясающего движения, лишь просто и спокойно выдохнул долгую струю воздуха навстречу восходящему солнцу.
— Пфф...
Этот белый пар, словно стрела, выпущенная из лука, прорезал воздух и пролетел добрых три фута, прежде чем медленно рассеяться в прохладном утреннем ветре.
Его тело, казавшееся прежде слегка истощенным из-за изнурительных тренировок, теперь выглядело массивнее и мощнее. Под каждым дюймом кожи таилась предельно сдержанная, взрывная сила.
Горн готов, пилюля созрела, тело переродилось.
Он обернулся и спокойно посмотрел в сторону пристани.
Там кипела жизнь: бесчисленные люди стекались со всех сторон. Были и зеваки, и напряженные журналисты, и суровые китайские мастера, и те самые японские гости с холодными, жаждущими крови глазами.
Буря пришла.
На лице Линь Сюаня не дрогнул ни один мускул.
Он просто медленно подошел к центру площадки, очерченной мелом, и встал, заложив руки за спину.
Взгляд его был устремлен на пылающее красное солнце.
— Сегодня я своей кровью докажу истинную силу китайского боевого искусства.
http://tl.rulate.ru/book/184145/18349593
Готово:
