Шум битвы в глубине укрепления постепенно стихал, сменяясь гнетущей, мертвой тишиной, смешанной с тяжелым запахом крови и сдавленными стонами раненых.
Убийцы из Секты Сюаньмин были временно отброшены, оставив несколько тел и полный разгром, но и сторона Юнь Цинцы понесла потери: двое Теневых стражей тяжело ранены, у Ин Шиэра левая рука оцарапана отравленным дротиком, а самая тяжелая потеря — Ли Чжань.
Его разместили в относительно сухом углу внутренней пещеры, подстелив грубую звериную шкуру.
Человек был в глубоком беспамятстве, лицо серое, как бумага, губы — неестественно сине-фиолетовые, дыхание слабое, почти неощутимое.
Рана под ребрами, разорванная Изогнутым лезвием, оказалась самой смертельной: плоть вывернута, видна кость, кровь — не алая, а темно-черная с пеной, источающая приторно-сладкий, гнилостный смрад.
Кожа вокруг раны на глазах распухала, чернела, гнила — яд бешено распространялся по сосудам к сердцу.
Ин Шиэр кое-как обработал собственную рану и пытался промыть рану Ли Чжаня чистой водой и обычной кровоостанавливающей мазью, но толку было мало: яд оказался чрезвычайно едким, порошок тут же смывало грязной кровью, а рана ухудшалась без замедления.
— Господин дворца, этот яд… слишком силен! Обычные пилюли от яда вряд ли… — голос Ин Шисаня был хриплым.
Юнь Цинцы, закончив расставлять охрану по периметру и размещать раненых, быстрым шагом вошел во внутреннюю пещеру.
На его одежде было несколько пятен крови, лицо бледнее обычного — признак чрезмерного расхода внутренней энергии, но взгляд оставался ледяным, пронзительным, без тени паники.
Он подошел прямо к Ли Чжаню, присел на корточки, и взгляд его, скальпельно точный, скользнул по уродливой ране.
— Отойди. — В его голосе не было ни тепла.
Ин Шисань поспешно отступил на шаг.
Юнь Цинцы вытянул правую руку, на кончиках пальцев сгустилась чистая, бледно-золотая внутренняя энергия, и он осторожно коснулся нескольких ключевых точек по краю раны, пытаясь запечатать кровеносные сосуды и замедлить распространение яда.
Однако яд оказался коварным: он разъедал внутреннюю энергию. Юнь Цинцы ощутил холодную, резкую боль в кончиках пальцев — эффект запечатывания точек был сведен на нет.
Он едва заметно нахмурился и убрал руку.
Обычные перевязки и лекарства уже бесполезны — нужно немедленно удалить омертвевшую плоть, выдавить отравленную кровь, а затем нейтрализовать остатки яда чистой, чрезвычайно активной внутренней энергией. Возможно, еще останется шанс на спасение.
Но этот шаг крайне опасен: требуется мастерское, филигранное владение внутренней энергией. Малейшая ошибка не только не спасет человека, но и сама энергия может быть заражена темным ядом.
В обычной ситуации, будь на месте Ли Чжаня любой другой подчиненный, Юнь Цинцы ни за что не пошел бы на такой риск.
Сломанный инструмент можно заменить — у Господина Дворца Цзиюэ никогда не было недостатка в тех, кто готов умереть за него.
Жертва — удел пешек.
Но…
Его взгляд упал на лицо Ли Чжаня, искаженное болью, но все еще сохраняющее черты простодушной, грубоватой честности.
Это лицо еще недавно расплывалось в глуповатой улыбке, когда тот помогал ему собрать целебную траву;
когда напали убийцы, он не задумываясь прикрыл его своим телом;
когда его осыпали самыми жестокими оскорблениями, он все равно упрямо твердил: «Жизнь Ли Чжаня принадлежит Господину дворца»…
Нечто чрезвычайно чуждое, чрезвычайно острое, словно подводное течение подо льдом, внезапно ударило в прочную крепость сердца Юнь Цинцы.
Не расчет, не взвешивание выгоды, а… почти физиологическое отторжение — отторжение того, что эта жизнь, столь стремительно угасающая, может исчезнуть.
Он не может умереть.
Эта мысль, резкая и властная, ворвалась в сознание Юнь Цинцы без всяких причин, чистая и прямая.
Почти подсознательно Юнь Цинцы снова протянул руку — на этот раз не для пробы, а для решительного действия.
Он сложил пальцы, словно лезвие, бледно-золотая внутренняя энергия сгустилась на кончиках, острая до предела, но с крайней степенью контроля.
— Держите его. — Приказ Юнь Цинцы прозвучал холодно и не терпящим возражений.
Ин Шисань и другой, менее тяжело раненный Теневой страж, немедленно навалились и крепко прижали конечности Ли Чжаня, которые начали бессознательно дергаться от невыносимой боли.
Юнь Цинцы глубоко вздохнул, в глазах блеснул ледяной свет, и кончик пальца, быстрый, как молния, полоснул вниз!
— Чи-и! —
Раздался легкий звук. Почерневшая, гниющая плоть была срезана с хирургической точностью, обнажив более светлую ткань под ней. Темно-черная отравленная кровь хлынула фонтаном, несколько капель даже попали на белоснежные рукава и тыльную сторону ладони Юнь Цинцы, оставив яркие, грязные следы.
Он не моргнул и глазом, движения не замедлились ни на мгновение. Внутренняя энергия на кончиках пальцев пульсировала, словно тончайший скальпель, продолжая очищать глубину раны от пропитанных ядом тканей.
Весь процесс был пугающе хладнокровным, точным, эффективным.
Ни единого лишнего движения, ни малейшей эмоциональной вспышки — словно он обрабатывал какой-то предмет.
Лишь тонкая испарина на его лбу выдавала колоссальное напряжение внутренней энергии и духа.
Когда омертвевшая плоть была удалена, рана перестала сочиться черной кровью, но все еще отливала зловещим серо-синим цветом.
Следующий этап — самый важный: выведение яда.
Юнь Цинцы сел со скрещенными ногами рядом с Ли Чжанем, медленно вытянул ладони и замер в дюйме над раной.
Чистая, чрезвычайно активная внутренняя энергия не подходила для выведения яда — она могла, наоборот, усилить его холодную, темную природу.
Ему нужно было с величайшей осторожностью направлять энергию, имитируя жар чрезвычайно активной стихии, чтобы нейтрализовать яд.
Это был тончайший, изнурительный процесс, словно танец на натянутом канате.
Он закрыл глаза, полностью погрузив разум в управление внутренней энергией.
Бледно-золотое сияние заструилось в его ладонях, излучая мягкое, но непрерывное тепло, которое медленно проникало в рану Ли Чжаня.
Время тянулось.
В пещере стояла мертвая тишина, лишь тяжелое, мучительное дыхание Ли Чжаня и слабый гул циркулирующей внутренней энергии нарушали безмолвие.
Лицо Юнь Цинцы становилось все бледнее, пот пропитал виски, но ладони, висящие над раной, оставались твердыми, как скала.
Постепенно из раны начала сочиться желтоватая жидкость с гнилостным запахом — это растворялся яд.
Серое, мертвенное лицо Ли Чжаня, казалось, чуть-чуть порозовело, дыхание стало немного ровнее.
Неизвестно, сколько прошло времени, пока выделения из раны не стали светло-розовыми. Только тогда Юнь Цинцы медленно убрал ладони и долго, с облегчением выдохнул мутный воздух; дыхание его было слегка сбивчивым.
Он открыл глаза — в их глубине залегла трудно скрываемая усталость.
— Наружно — «Порошок Алого Солнца», внутрь — «Пилюлю Очищения Сердца». — Хриплым голосом приказал он Ин Шиэру, назвав два драгоценных снадобья, которые хранились во Дворце Цзиюэ и были особенно эффективны против темного, холодного яда.
Оба этих лекарства он изначально держал про запас, чтобы сдерживать «Нити Запирания Чувств».
Ин Шиэр не посмел медлить, поспешно достал пилюли и снадобья, осторожно нанес мазь на рану Ли Чжаня и дал ему проглотить пилюлю.
Юнь Цинцы не стал сразу вставать. Он опустил голову, глядя на свои руки.
Длинные, белые пальцы были покрыты темно-красной, почти черной кровью Ли Чжаня — липкой, холодной, источающей запах смерти.
Несколько брызг крови на манжетах, словно алые цветы сливы на снегу, резали глаз.
Он всегда был брезглив, питал отвращение ко всякой грязи.
Раньше, не то что пачкаться в такой крови, — если на одежду попадала хоть пылинка, он тут же переодевался.
Но сейчас, глядя на эту грязную, липкую пакость, он чувствовал не привычное отвращение и не жгучее желание немедленно отмыться.
А нечто… невиданное, сильное потрясение.
Почему?
Почему он не пожалел драгоценной внутренней энергии, рискуя, что яд поразит его самого, чтобы лично срезать гниющую плоть и вытянуть яд для этого «чернорабочего»?
Почему без колебаний использовал предназначенные для себя спасительные пилюли?
Только потому, что тот еще полезен? Потому что он — «противоядие» и «щит»?
Это объяснение, возможно, сработало бы раньше.
Но только что, когда он увидел, как Ли Чжань при смерти, как жизнь вот-вот оборвется, когда его пальцы коснулись холодной, липкой крови и ощутили, как жизнь стремительно утекает, — что-то, далеко выходящее за рамки «полезности», сильное, до боли чуждое чувство овладело им.
Это не расчет. Не взвешивание.
Это больше походило на… инстинкт. Почти грубый, не позволяющий этому случиться инстинкт.
Эта реакция, выходящая из-под контроля абсолютного рационализма, вызвала в Юнь Цинцы глубокое, почти пугающее недоумение.
Всю жизнь он стремился к абсолютному спокойствию и контролю; эмоции — слабость, яд.
Но перед лицом Ли Чжаня его ледяное сердце снова и снова давало трещины, которые он сам не мог понять.
Зачем он спас его?
Неужели только ради того, чтобы подтвердить свою фразу: «Твоя жизнь принадлежит мне, только я могу ее забрать»?
Или… что-то, незаметно для него самого, уже изменилось?
Юнь Цинцы медленно сжал перепачканные кровью кулаки. Липкое ощущение на кончиках пальцев было невыносимо отчетливым.
Он поднял глаза и посмотрел на Ли Чжаня, который даже в беспамятстве, казалось, испытывал чудовищные муки: брови сведены. И в этих всегда ледяных глазах впервые отчетливо отразился глубокий, неразрешимый для него самого…
Вопрос.
http://tl.rulate.ru/book/183338/18518708
Готово:
