Это была давно заброшенная горная кумирня, стоявшая в подветренной части склона — ещё более разорённая, чем тот охотничий домик.
Стены обвалились, паутина затянула углы, уцелевшее изваяние бога стёрлось до неясных черт и отбрасывало жуткие тени в продуваемом насквозь зале.
Но по сравнению с сырыми и холодными пещерами здесь хотя бы можно было укрыться от ветра и дождя — крыша уцелела почти целиком.
Ли Чжань кое-как расчистил угол, настелил толстый слой сухой травы, а после отыскал неизвестно где старую, пропахшую плесенью подушку для сидения, положил её на ворох сена — пусть будет сиденьем для Юнь Цинцы.
Себе же он притащил охапку соломы и постелил её у самого входа, точно молчаливый страж врат.
Сейчас Юнь Цинцы сидел на той подушке скрестив ноги. Глаза его были чуть прикрыты, дыхание — долгим и медленным.
Ли Чжань стоял неподалёку, повернувшись к нему спиной, но уши навострил — жадно ловил любой звук снаружи, а пальцы бессознательно гладили шершавое топорище дровяного топора.
Глава дворца просидел так целый день — лишь изредка делал глоток воды, а в рот не взял ни крошки.
Ли Чжань тревожился, но не смел мешать.
Он чувствовал: аура господина стала какой-то не такой, как обычно. Исчезла пугающая слабость, но появилась… трудно описать — сдержанная пульсация.
Словно скрытое течение под гладью озера.
Юнь Цинцы всем сознанием ушёл внутрь себя.
В тот день, когда ошибочное снадобье вызвало бурный откат «Нитей Запирания Чувств», а потом «противоядие» в лице Ли Чжаня насильно разогнало яд, Юнь Цинцы смутно ощутил: несокрушимая прежде ядовитая блокада в теле дала крошечную трещину.
Не яд ослаб — просто равновесие нарушилось, и осталась щёлочка.
В эти дни он отбросил все посторонние мысли, не обращая внимания на всё ещё терзавшую тело слабость и боль, и всю силу воли направил на то, чтобы вести по жилам тонкую, как паутинка, внутреннюю энергию.
Процесс был медленным и мучительным — словно пробивать проход в липкой трясине. Каждый удар по акупунктурной точке отзывался уколами игл и глухим бунтом яда.
Но на этот раз Юнь Цинцы выдержал.
Жажда мести и тревога от потери контроля стали его сильнейшим двигателем.
Сейчас он крайне осторожно вёл ту ничтожную, почти неощутимую крупицу внутренней силы по самому простому и безопасному пути, пытаясь совершить полный цикл малого небесного круга.
Внутренняя сила текла по повреждённым меридианам — жгучая, колющая боль;
текла по точкам, где поселились «Нити Запирания Чувств», — и там встречала ледяное сопротивление, словно снег на раскалённом железе, едва не заставляя ту слабую струйку рассеяться.
На висках Юнь Цинцы выступил мелкий холодный пот, губы сжались в бледную нитку.
Он подавлял неприятные ощущения невероятной волей, удерживая ток внутренней силы стабильным, и продвигался по капле.
Время текло.
Небо за стенами кумирни сменило яркий свет на жёлтый, а потом постепенно утонуло в сумерках.
Ли Чжань тихонько разжёг небольшой костёр, подогрел последний кусочек вяленого мяса, завернул его в чистый лист и положил так, чтобы Юнь Цинцы мог дотянуться. А сам вернулся к порогу и замер, будто каменное изваяние.
В то мгновение, когда последний отблеск заката готов был исчезнуть за горными хребтами —
внутренняя сила, что целый день блуждала по телу Юнь Цинцы, наконец, с трудом, дрожа, вернулась в море даньтяня!
Слабая, как свеча на ветру, — но на этот раз она не исчезла тотчас, как прежде, а, словно птенец, вернувшийся в гнездо, чуть покружилась в море энергии и сгустилась, не рассеявшись!
Получилось!
Полный малый круг!
Пусть крошечный, пусть медленный — но это означало: внутренняя сила, запертая «Нитями Запирания Чувств», по-настоящему начала пробуждаться!
В прочном слое льда пробита трещина!
Невыразимое волнение захлестнуло Юнь Цинцы, но он тут же подавил его железным самообладанием.
Сейчас не время радоваться.
Нужно проверить: что может эта кроха пробуждённой силы?
Он медленно открыл глаза.
В зрачках блеснул острый свет — лицо по-прежнему бледное, но в вечно замороженных глазах зажёгся глубокий, искристый огонёк.
Взгляд упал на сухой лист, лежавший на полу неподалёку.
Лист давно потерял влагу, свернулся и был хрупок.
Юнь Цинцы поднял правую руку, сложил указательный и средний пальцы вместе, направил ту слабую внутреннюю силу и сосредоточил её на кончиках пальцев.
Он чувствовал, как сила, проходя по меридиану в пальце, вызывает слабое ощущение распирания.
Он легко провёл пальцами в воздухе над листом.
Движение было невесомым — ни малейшего шороха.
Но в следующую секунду сухой лист бесшумно раскололся надвое — ровно посередине!
Срез был гладким, будто по нему провели острейшим лезвием!
Ли Чжань всё это время краем глаза следил за Юнь Цинцы. Увидев такое, он в изумлении распахнул глаза, приоткрыл рот и чуть не вскрикнул! Он не верил своим глазам, глядя на разделённый лист, потом на бесстрастный профиль господина.
Разрезать на расстоянии…?
Господин… господин восстановил внутреннюю силу?!
Хоть она и казалась ещё слабой, но это… это же магия бессмертных, да?!
Юнь Цинцы не обратил внимания на потрясение Ли Чжаня.
Он опустил голову, глядя на свои пальцы.
Он чувствовал, как та крупица силы медленно течёт по телу и дарит давно забытое ощущение могущества.
Пусть этой силы было ничтожно мало — едва ли хватило бы на взрослого мужчину с хоть каким-то боевым опытом, для Юнь Цинцы она стала первым лучом света во тьме!
Это значило: он больше не беспомощный калека, которым может помыкать кто угодно, которому приходится выживать, полагаясь на ничтожного слугу!
Он снова взял в руки поводья силы — пусть даже самые тонкие!
Искра надежды зажглась в его замёрзшем сердце.
Слабая, но достаточно яркая, чтобы осветить тьму впереди.
Он медленно завершил упражнение, и та кроха внутренней силы снова затаилась в даньтяне.
Накопившаяся усталость навалилась — чрезмерная трата духа давала о себе знать, но сознание Юнь Цинцы было в странном, лихорадочно-приподнятом состоянии.
Ли Чжань наконец опомнился, лицо его засияло дикой радостью. Он неуклюже подбежал и, захлёбываясь словами, затараторил:
— Господин! Вы… вы сейчас… лист! Вы поправились?!
Юнь Цинцы поднял глаза и ледяным взглядом скользнул по раскрасневшейся от волнения физиономии Ли Чжаня.
Эта простодушная, ничем не прикрытая радость сейчас резанула ему глаза.
Этот дурак, верно, и не подозревает, что миг, когда он восстановит свою силу, станет для него смертным приговором?
Уголки губ Юнь Цинцы тронула едва заметная, холодная и жестокая усмешка.
Она мелькнула и исчезла — быстрее, чем моргнуть.
Он не ответил Ли Чжаню, только снова закрыл глаза и бесстрастно обронил:
— Сторожи ночь.
Голос всё так же холоден, но в нём словно бы исчезли прежняя полная отстранённость и появилась… невыразимая глубина.
Ли Чжань поспешно умолк, энергично кивнул, вернулся к порогу и выпрямился в струнку, а на лице его всё ещё сияла неудержимая радость — будто это он сам восстановил свою силу.
Юнь Цинцы закрыл глаза и погрузился в регулировку дыхания, а в мыслях уже вздымались исполинские волны.
День, когда я верну свою культивацию, станет днём его смерти.
Эта мысль, точно сладчайший яд, заставляла каждую клетку его плоти трепетать.
Он легонько провёл пальцами — на них ещё, казалось, сохранилось слабое тепло от прошедшей внутренней силы.
http://tl.rulate.ru/book/183338/17845972
Готово:
