Водяное колесо с драконьими костями было ещё более трудосберегающим. Несколько человек, нажимая на педали, качали чистую воду по деревянным желобам на потрескавшиеся поля. Больше не нужно было, как раньше, носить воду вёдрами на возвышенности.
Ещё больше поразил всех выведенный им новый сорт риса. Колосья были длиннее обычного.
Зёрна были настолько полными, словно усыпаны золотыми бусинами, и так тяжело склоняли стебли, что на ветер поля вздымались золотые волны. Даже изгиб опущенных до земли колосьев излучал радость урожая.
Во время осеннего сбора урожая крестьяне размахивали серпами, и хруст срезаемых стеблей был полон смеха.
Когда открывали двери амбаров, аромат свежего зерна разносился на полквартала. Сначала заполняли большие чаны до краёв, затем мешки, уложенные до крыши, а после и двор завалили соломенными копнами, которые издалека напоминали маленькие золотистые горы.
Старый чиновник, заведовавший амбаром, каждый день подсчитывал зерно, и его костяшки счётов звенели так быстро, что морщины на лице расплылись в улыбке: «В прошлом году запасов в одном амбаре хватало на полгода, а теперь с новым сортом риса и новыми орудиями один амбар равен двум прежним и даже больше!»
Некоторые старые крестьяне, взяв в руки только что собранный рис, жевали его, и в их глазах блестели слёзы: «Прожив большую часть жизни, я никогда не видел такого крепкого риса, и никогда не думал, что земледелие может быть таким лёгким… Помощник Цзян дал нам, потерявшим всё, возможность жить!»
На рисовых полях дети бегали за пугалами, их штанины были испачканы крошками свежего зерна.
На току женщины перебирали зерно деревянными граблями, солнечный свет, падая на золотистые кучи зерна, слепил глаза.
Это изобильное зрелище урожая успокаивало людей лучше всяких документов — в округе Хуэйян жизнь действительно обрела смысл.
Даже торговцы на рынке смелее зазывали покупателей.
Один из пришедших наниматься, способный человек, ночью взобрался на городскую стену и, глядя на светящиеся огни города и простирающиеся за ним поля, вздохнул: «Под управлением командующего Чжао и помощника Цзяна, смогли создать здесь, в эти смутные времена, настоящий рай. Такое мастерство, боюсь, больше нигде во всей Поднебесной не сыщешь».
Когда эти слова дошли до Цзян Цзиньцы, он как раз изучал маршруты морских перевозок зерна по карте. Услышав их, он лишь слабо улыбнулся.
Ему «рай» был не нужен, ему нужна была основа, которая позволила бы укорениться и накопить силы в эти смутные времена.
Теперь, казалось, округ Хуэйян наконец оправдал его замыслы…
В начале тридцать девятого года династии Юнси северный ветер, несущий снежные крупицы, пронёсся над имперским городом и принёс с собой последние клыки Императорского двора.
Основные силы Императорской гвардии сначала двинулись на восток, разбив восточных повстанцев вдребезги.
Затем повернули на запад и снова рассеяли западных мятежников.
Очистив фланги, десятки тысяч солдат сменили направление и направились прямо к более спокойному на юге округу Хуэйян.
Земли, которые Чжао Ху и Цзян Цзиньцы укрепили в смутные времена, стали самой раздражающей занозой в глазах Императорского двора.
Но никто не ожидал, что разрозненные остатки восточных сил, собрав последние силы, тихо соберутся в лесах.
Западные повстанцы, терпя боль от ран, под покровом ночи тоже начали собираться вместе.
Меньше чем за полмесяца две группировки объединились и снова ударили по западному фронту Императорского двора, захватив пять городов подряд, и пламя пожаров окрасило половину неба.
Императорский двор засуетился, как муравей на раскалённой сковороде, и был вынужден оттянуть три десятка процентов южной армии для подкрепления.
Как только войска разделились, восточные повстанцы, рассеянные как дождевые грибы, снова появились, десятки тысяч людей с рёвом набросились на восточные провинции.
В одно мгновение силы династии Юнси были разбросаны, а давление на юг значительно ослабло.
Чжао Ху воспользовался моментом и лично повёл армию Хуэйяна в открытое столкновение с армией подавления восстания Императорского двора.
Свежевыкованные железные доспехи холодно блестели на солнце, усовершенствованные стрелы пронзали щиты вражеской армии, и всего за десять дней была одержана полная победа.
Вернувшись в округ Хуэйян, он, спешившись, первым делом схватил Цзян Цзиньцы и побежал в административное здание. Его голос сотрясал городские стены: «Цзылян, сегодня не остановимся, пока не напьёмся до беспамятства!»
Кувшины с вином были сложены в небольшой холм на столе. Чжао Ху откупорил глиняную печать своим мечом, зачерпнул половину кувшина и, вытерев рот, рассмеялся: «Те чиновничьи солдаты думали, что мы мягкий фрукт, а мы им показали, что наши камнемёты могут пробить их лагерь!»
Цзян Цзиньцы пил медленно, слушая, как тот излагает детали битвы, затем мягко сказал: «Победа должна быть вознаграждена, пусть братья получат новую одежду, и их семьи тоже должны порадоваться».
В ту ночь они пили до падения луны и звёзд, и просто легли спать, прижавшись друг к другу на одной лежанке.
Чжао Ху рассказывал о том, как в бытность чиновником в административном здании он видел, как народ, доведённый непомерными налогами, продавал детей, и его кулаки сжимались до хруста.
Цзян Цзиньцы же вспоминал дым из печных труб деревни Цзянцзя, говоря, что вначале хотел лишь обеспечить мирную жизнь своим родителям и младшему брату.
Дождь за окном стучал по оконным рамам. Два человека разного происхождения, в смутные времена, обрели глубокое взаимное понимание.
В июле сорокового года эпохи Юнси, в кабинете Цзян Цзиньцы были разложены свитки. Его пальцы скользили по строкам текста: новые зерна в амбарах были уложены до потолка, их хватит для всей армии на пять лет.
На рынке шёлковых лавок и чайных домов прибавилось почти сто заведений, странствующие торговцы с юга и севера покупали землю и строили дома в городе, только торговый налог удвоился по сравнению с прошлым годом.
В мастерской по изготовлению оружия новые длинные мечи сверкали холодным светом, личная охрана и сотники носили железные доспехи, и они больше не были теми грубыми парнями, что раньше носили грубую ткань вместо одежды.
«Пора идти на запад», — сказал Цзян Цзиньцы, указывая на положение уезда Ляньцзян рядом с округом Хуэйян на карте. Его чернильная кисть легко коснулась бумаги.
Чжао Ху, застёгивая доспехи, решительно хлопнул его по плечу: «Ха-ха-ха, я уже год жду этих слов от Цзыляна!»
Теперь, когда у армии Хуэйяна было достаточно продовольствия и полное вооружение, настало время расширять территорию.
Как можно скорее подчинить себе все уезды провинции Наньюэ, чтобы занять более устойчивое положение в этой шахматной партии мира.
Провожая его, Цзян Цзиньцы проводил его до городских ворот. Чжао Ху вскочил на коня, чёрный конь фыркнул. Он обернулся и рассмеялся: «С Цзыляном дома я спокоен!»
Цзян Цзиньцы громко крикнул: «Желаю командующему лёгкой победы!»
После того, как армия выступила, Цзян Цзиньцы остался в Хуэйяне и начал заниматься армейскими делами.
Кавалерийский полк каждый день тренировался в стрельбе на скаку за городом, пыль, поднятая копытами, застилала небо.
Пехота маршировала, тренируя удары щитами, глухие удары деревянных щитов друг о друга сотрясали землю.
Лучники тренировались в стрельбе по мишеням, свист стрел, пронзающих центр мишени, раздавался повсюду.
На тренировочной площадке флаги формаций «острый клин» и «полумесяц» сменяли друг друга, даже ветер был пропитан запахом железа и крови.
Занятый до наступления сумерек, он позвал бородатого Чжао Кана: «Возьми пятьсот элитных всадников и тихо отправляйся к деревне Ста Фамилий у подножия имперского города, чтобы забрать моих родителей и Яньчжоу. Попутно узнай, остался ли ещё учитель Чэнь в деревне Ста Фамилий, если да, то забирай и его».
Чжао Кан теперь давно не был тем стражником, который просто останавливал и проверял.
Под руководством Цзян Цзиньцы он не только превосходно владел копьем, но и понимал искусство установки лагеря. Несколько дней назад во время штурма города он первым с личной охраной взобрался на городскую стену и уже стал генералом, способным действовать самостоятельно.
Он сложил кулак и поклонился: «Ваш покорный слуга непременно позаботится о родственниках семьи Цзян и ни в коем случае не подведёт!»
Проводив взглядом фигуру переодетых всадников, растворившуюся в сумерках, Цзян Цзиньцы в одиночестве стоял на городской стене, глядя, как одна за другой зажигаются тысячи огней в округе Хуэйян.
С момента ухода из деревни Ста Фамилий в тридцать третьем году династии Юнси до нынешнего сорокового года династии Юнси, прошло ровно семь лет. Наконец, он превратил ту команду, которая в прошлом не могла разобраться даже в бухгалтерских книгах, в нынешнюю армию, способную как наступать, так и обороняться.
После того, как Чжао Ху захватил земли к югу от округа Хуэйян до самого морского порта, опираясь на «изобретённые» им новые сельскохозяйственные орудия и новый сорт риса.
Зерно в амбарах могло продержаться четыре урожайных года, мечи и копья, выкованные в мастерской по изготовлению оружия, сверкали устрашающим холодным светом, беженцы со всей страны продолжали прибывать, и численность армии увеличилась более чем в десять раз по сравнению с началом.
Даже если бы Императорский двор снова послал большую армию, у него была бы уверенность в силах, чтобы побороться с ними.
Только обретя эту уверенность, он посмел отправить Чжао Кана забирать семью.
За эти годы Цзян Цзиньцы сделал в округе Хуэйян столько всего, что это уже облетело всю страну Юнси, словно обзавелось крыльями.
Он развивал сельское хозяйство, урожайность нового сорта риса была почти вдвое выше, чем у обычных сортов, а усовершенствованное новое сельскохозяйственное оборудование значительно повысило эффективность земледелия. Крестьяне, благодарные за это благословение, втайне называли его «воплощением Шэньнуна».
Однако это «воплощение Шэньнуна» Цзян Цзиньцы держал под строжайшим секретом.
Чертежи нового сельскохозяйственного оборудования никогда не утекали наружу, а технологии изготовления передавались только доверенным ремесленникам.
Новый сорт риса контролировался ещё строже — не потому, что он был скуп, а потому, что у нового сорта была одна особенность.
Если собранное в тот год зерно оставить для размножения, выращенные колосья снова примут вид обычного риса и больше не смогут давать такие тяжёлые и полные зёрна (рис так устроен, что оставлять семена бесполезно, нужно покупать новые).
Поэтому каждый год перед весенним севом крестьяне должны были, предъявив домовую книгу, получить фиксированное количество новых семян в определённом месте, их лично регистрировали и выдавали солдаты, допуская ни малейшего утаивания.
Такая строгая охрана изначально была предназначена для сохранения основы округа Хуэйян, но непреднамеренно вызвала любопытство со стороны.
Путешествующие торговцы в винных погребках и чайных домах с преувеличением описывали: «Рис Господина Цзяна, колосья толще руки, с одного му можно собрать три дана зерна!»
«Говорят, его плуг может бежать без тягловой силы, а водяное колесо вращается быстрее, чем драконий царь вызывает дождь!»
Слухи становились всё более фантастическими, и люди за пределами округа Хуэйян в основном относились к ним с недоверием.
Но приказ о розыске Императорского двора был написан белым по чёрному, чётко указывая Цзян Цзиньцы как одного из пяти самых разыскиваемых мятежников.Его портрет был расклеен на воротах всех административных центров провинций, обвинение было «сбивает людей с толку ложными речами, собирает толпы для мятежа».
Этот приказ о розыске, напротив, подлил масла в огонь его легенды, и многие втайне размышляли: «Если бы он не обладал поистине сверхъестественными способностями, разве Императорский двор так бы его боялся? Возможно, он действительно воплощение Шэньнуна, и хочет изменить порядок в эти смутные времена!»
Таким образом, псевдоним «Цзян Цы» стал самой загадочной легендой на земле династии Юнси.
Кто-то говорил, что он — живой Будда, спасающий страждущих, создавший рай в округе Хуэйян.
Кто-то говорил, что он — злой дух, приносящий хаос в мир, очаровывающий людей нечестивыми методами.
Только сам Цзян Цзиньцы знал, что он не бог и не демон, а просто обычный человек, который в смутные времена хотел защитить местных жителей и заодно осуществить свой план.
Именно эта слава по всей стране, вместе с портретом, который занимал одно из первых пяти мест в списке разыскиваемых и совсем на него не походил, как невидимая верёвка, день и ночь душила сердце Цзян Цзиньцы.
Он слишком хорошо знал, насколько броским было его прозвище «воплощение Шэньнуна», и насколько смертоносным было обвинение «мятежник Цзян Цы».
Стоило малейшему слуху просочиться в деревню Ста Фамилий, как те коварные шпионы Императорского двора несомненно отыгрались бы на его родных.
Поэтому все эти годы он не осмеливался отправить даже одно письмо домой.
Даже поручая самому доверенному человеку передать весточку, он боялся, что в чернилах скрываются улики, и боялся, что где-то произойдёт сбой, и его родителям и младшему брату придётся без причины пострадать.
Иногда ночью, вспоминая отца и мать Цзян, вспоминая, как Цзян Яньчжоу когда-то склонялся над книгами, он мог лишь крепко сжать ручку и вписать свою тоску во все эти сводки по планированию военных дел.
Верно, Цзян Цзиньцы с того года, как поступил в школу, полностью считал себя членом семьи Цзян.
Искренняя привязанность отца и матери Цзян заставила Цзян Цзиньцы, который уже занял тело прежнего владельца, принять их существование.
Ведь та забота, которая длилась десятилетиями, не могла быть фальшивой.
У городских ворот поздний рис в поле тяжело склонялся, через полмесяца можно было начинать жатву.
На рынке крики зазывал стали ещё громче, хозяин магазина тканей стоял у входа, привлекая покупателей, служащие в серебряной лавке стучали по новым отчеканенным медным монетам, и звон разносился далеко по ветру.
То, что он хотел защитить, уже давно перестало быть маленьким двориком деревни Цзянцзя, а стало всеми огнями этого Хуэйяна, всеми тысячами домов.
В конце сорокового года династии Юнси, когда Чжао Кан привёз семью Цзян в округ Хуэйян, это было как раз за день до кануна Нового года.
Цзян Цзиньцы, услышав новость, поспешил к городским воротам и увидел, как мать и отец, закутанные в тёплые ватные пальто, сходят с повозки, поддерживаемые Цзян Яньчжоу.
А Цзян Яньчжоу уже вырос в статного юношу, с его лица сошла детская наивность, и теперь он поддерживал отца и мать Цзян, чьи виски уже тронула седина, и смотрел в их сторону.
— Цзиньцы!
Мать Цзян, увидев его фигуру, больше не могла сдерживаться, вырвалась из поддержки Цзян Яньчжоу и бросилась к нему, крепко сжимая его рукав.
Слёзы текли, как оборвавшиеся нити, и она плакала навзрыд: «Мой сын… Ты все эти годы не подавал никаких вестей, даже не написал матери ни строчки… Мать думала, что больше никогда тебя не увидит…»
Ты, не filial son (неблагодарный сын), — плача, она била Цзян Цзиньцы в грудь.
Цзян Цзиньцы позволял матери выплёскивать эмоции, и когда мать, успокоившись, спросила, не больно ли ему,
Цзян Цзиньцы обнял слегка дрожащие плечи матери, его горло перехватило, и он мог только снова и снова говорить: «Мама, с Цзиньцы всё в порядке, разве я не привёз вас сюда наслаждаться жизнью?»
Отец Цзян стоял рядом, глядя на опрятную синюю повседневную одежду сына, видя сдержанную и спокойную ауру, поселившуюся в его чертах.
Мутные слёзы текли по морщинам, но он лишь снова и снова протирал уголки глаз, его рот открывался и закрывался, но в конце концов он не смог произнести ни слова.
Ребёнок, который когда-то был таким озорным и которого он каждый день беспокоился, теперь стал человеком, способным поддержать целый мир.
— Брат, — подошёл Цзян Яньчжоу, в его глазах было нескрываемое восхищение.
— Я знал, что брат обязательно делает что-то великое. — Цзян Яньчжоу теперь тоже двадцать два года, и в его чертах появилось некоторое сходство с Цзян Цзиньцы.
После того, как он успокоил мать Цзян, Цзян Цзиньцы подошёл к отцу Цзян и обнял его, искренне сказав: «Отец, вы так долго заботились о семье, это было тяжело. Отныне пусть Цзиньцы возьмёт на себя эту ношу».
Отец Цзян, несколько раз отдышавшись, задрожавшим голосом сказал: «Нет, нет, нет, ещё когда ты нашёл ту большую чёрную рыбу, жизнь семьи Цзян стала очень хорошей.
После твоего ухода Цзян Яньчжоу тоже добился успехов, он полностью перенял твои навыки рисования, и дома каждый день было мясо.
Отец давно знал, что ты — счастливая звезда…»
Цзян Цзиньцы терпеливо выслушал болтовню отца Цзян, успокоил взволнованную мать.
Только после этого Цзян Цзиньцы спросил Цзян Яньчжоу об учителе Чэнь.
Услышав это, Цзян Яньчжоу достал из своей сумки нефритовый кулон и тихо сказал: «Учитель вскоре после твоего ухода сказал, что отправляется в уезд к своему наставнику, и покинул столицу.
http://tl.rulate.ru/book/181568/17092179
Готово:
