Оно прекрасно.
Не похоже ни на что из того, что я когда-либо видел. С этим ничто даже не сравнится. Но у меня такое чувство, что в нем нет ничего особенного. Что, если бы я исследовал внешний мир, подобные зрелища стали бы обычным делом.
Я хочу этого так сильно, что аж больно.
Я хочу видеть новые вещи. Вещи, о которых я раньше даже не задумывался. Будут ли они прекрасными или уродливыми, как это существо — мне плевать. Главное, чтобы они были новыми. Уникальными.
— Нарауко, — голос старика вырывает меня из раздумий. Он зовет меня по имени, и я с неохотой отрываю взгляд, чтобы посмотреть на него. Не знаю точно, какое у меня сейчас выражение лица, кроме того, что у меня начинают болеть щеки, но когда наши взгляды встречаются, он вздыхает, и легкое сардоническое подергивание губы — это всё, что выдает его эмоции.
Киносита — не особо выделяющийся человек. Я не знаю, сколько ему лет, но, думаю, где-то под семьдесят. Это худой мужчина среднего роста с короткими седыми волосами и острыми, но изможденными чертами лица. Естественно, он одет в чисто белое дзёэ, церемониальное одеяние камунуси, а на его голове, как обычно, чинно сидит татэ-эбоси — высокая шапка.
— В чем переполох? — спрашивает он, и меня переполняет такая радость, что я почти не в состоянии ему ответить.
На мгновение всё, что я могу сделать — это дико жестикулировать в сторону монстра, прежде чем ко мне возвращается дар речи, и даже тогда всё, что я могу сказать, это: «Монстр! Монстры существуют!», как будто это нормальное объяснение.
Не знаю, понял он или нет. Не знаю, мог ли он понять. Вес этих слов, то, что они для меня значили. Или, может быть, всё-таки понял, учитывая его ответ.
— В самом деле, — сказал он, после чего просто повернулся к Тории и сделал три шага навстречу монстру.
Не знаю, что он планировал сделать, но я знал, что не хочу это пропустить. Я не уверен, что моргнул хотя бы раз, пока смотрел, как он сует руку в свой широкий рукав и вытаскивает оттуда двумя пальцами бумажный талисман с какими-то написанными чернилами символами. Если бы моя улыбка могла стать еще шире, она бы стала, когда он зажал талисман между указательным и средним пальцами, а остальные пальцы сжал в кулак, сложив одноручный молитвенный жест, направленный в небо.
Он пробормотал какие-то слова, которые я не смог как следует расслышать, а затем движением, несомненно слишком быстрым для человека его возраста, он взмахнул рукой и бросил талисман вперед. Кусок бумаги полетел прямо в монстра, словно нож, но на полпути талисман изменился и превратился в какую-то птицу, которая плотно сжалась, влетела прямо в монстра, а затем прошила его насквозь, используя свой клюв как наконечник копья.
В туловище монстра вслед за птицей осталась дыра размером с мою голову, и он издал мерзкий визг, похожий на скрежет по стеклу, от которого у меня заболели уши, после чего рана быстро расширилась, и за считанные секунды весь монстр просто бесследно исчез.
Я весь дрожу от возбуждения, когда старик поворачивается ко мне, как будто то, что он только что сделал, — это нечто совершенно нормальное и не стоящее внимания.
— Что это было?! — визжу я, совершенно не стесняясь собственного волнения. — Что ты только что сделал?!
Киносита снова вздыхает.
— Сначала слезь оттуда, и я объясню.
Я в спешке спрыгиваю с симбоку, едва не уткнувшись носом в землю, и только вбитое им уважение заставляет меня молчать, пока он раздражающе неторопливым шагом идет в наш дом.
Прежде чем последовать за ним, я быстро поворачиваюсь к симбоку и дважды кланяюсь, дважды хлопаю в ладоши и кланяюсь еще раз, как и положено для молитвы.
— Спасибо вам, Ками-сама, за то, что даровали мне свою защиту.
Воздав должную благодарность, я поворачиваюсь обратно к дому и быстро бегу трусцой, чтобы догнать старика. В спешке я даже не замечаю неестественного движения ветвей симбоку.
В конце концов мы оказываемся в гостиной; старик заваривает чай для нас обоих, пока я сижу на коленях перед низким столиком, не в силах усидеть на месте.
— Я надеялся, — начинает Киносита, присоединяясь ко мне, ставя обе чашки чая и тихонько дуя на свою, — что смогу скрывать от тебя эту сторону мира подольше.
— Что? — спрашиваю я, и мои мысли со скрежетом останавливаются. — Ты скрывал от меня магию? Намеренно?
Я бы не сказал, что это откровение меня ранило. В конце концов, несмотря на тело ребенка, у меня зрелость взрослого человека, но слышать это всё равно обидно.
— Знаешь, почему я назвал тебя Нарауко? — спрашивает он вместо ответа, и от такой смены темы я вскидываю бровь.
— Это первое слово, что пришло тебе в голову?
Губа старика на мгновение дергается вверх, после чего он качает головой.
— Ты халтурил на уроках письма? — снова спрашивает он, и я дуюсь.
— Кандзи такие запутанные! Слишком много черточек в каждом символе! Я с таким же успехом мог бы просто рисовать картинки! — жалуюсь я, повторяя наш давний спор.
Иногда я с трудом могу прочесть кандзи — таков мой уровень владения ими. Помню, в прошлой жизни в Японии было три письменности: кандзи, хирагана и катакана, и я уверен, что последние две, или по крайней мере одна из них, были менее сложными.
Но, по-видимому, ни одной из них еще не существует. Есть только кандзи. Если бы я знал, когда были изобретены остальные две, то, возможно, смог бы начать гадать, какой сейчас год, но, к сожалению, я этого не знаю.
— Если бы ты как следует учил мои уроки, ты бы знал, что кандзи «Нарау» означает «учиться» или «практиковаться». В сочетании с «ко» твое имя может нести значение «Ребенок, который учится».
— Хм. Полагаю, это приятно знать, — говорю я, и легкое замешательство остужает мое возбуждение. — Но какое это имеет отношение к магии? И почему ты, судя по всему, хотел от меня её скрыть?
— Потому что, когда я нашел тебя в тот день, и каждый день с тех пор, я знал, что ты проклят.
— Проклят? — Звучит не очень. Я что, умру молодым? Не думаю, что смогу это принять. Прошу прощения, Идзанами-Оками-сама, но если я умру, не увидев красот мира, то закачу истерику прямо там, в Ёми.
— Успокойся, дитя, я не имею в виду проклятие в привычном смысле этого слова. Твой недуг гораздо менее физического характера.
— Да ладно тебе, старик, не держи меня в напряжении. Что за проклятие? — спрашиваю я, немного раздражаясь из-за его уклончивости.
Его ответ прост.
— Любопытство.
— Любопытство? — повторяю я эхом.
http://tl.rulate.ru/book/180576/16922290
Готово:
