49-й год Конохи, 10 октября.
Дождь лил не переставая.
Это не был ласковый весенний дождь, питающий всё живое. Скорее, ледяной ливень глубокой осени, пробирающий до самых костей.
Небо походило на прокопченную рваную ветошь – пасмурное, тяжелое. Серые тучи висели так низко, будто в любой момент могли рухнуть и похоронить под собой всю Деревню Скрытого Листа.
С самого утра поселение погрузилось в эту удушливую серую мглу.
Даже на самой оживленной торговой улице сегодня двери лавок оставались плотно запертыми. Не слышно было ни зазывал, ни мерного звона молота из магазина снаряжения для ниндзя.
Под карнизом каждого дома висели погребальные стяги из мертвенно-белой бумаги.
Стоило ветру дунуть, и белые полотна хлопали под дождем, словно призывая души усопших.
Для одного златовласого младенца, родившегося в ночь катастрофы, этот день был первым днем рождения.
Но для всей Конохи это был день памяти.
День национального траура по той кровавой ночи годичной давности, когда неистовствовал Девятихвостый Демонический Лис, когда рушились семьи, а бесчисленные герои превращались в кровавое месиво.
У ворот приюта уже собралось несколько десятков детей.
Они стояли в плохо сидящей, местами застиранной до белизны старой черной одежде. К груди каждого была приколота маленькая белая роза из гофрированной бумаги.
Капли дождя намочили бумажные цветы, и дешевая белая краска потекла по одежде, оставляя за собой дорожки, похожие на белые слезы.
— Ю, послушай, ты уверен, что мне не нужно тебя понести? — Кабуто Якуши держал в руках старый, видавший виды черный зонт.
У зонта сломалась одна спица, а ткань кое-где пропускала воду, но Кабуто старательно наклонял его, полностью укрывая маленькую фигурку, стоящую на промокшей земле. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Ю Камики. В его глазах, обычно светящихся мягкой улыбкой, сейчас читалась лишь тревога:
— Путь до Монумента Павших неблизкий, к тому же льет дождь, а под ногами сплошная грязь. Ты ведь только недавно научился ходить, да и здоровьем слаб.
Ю Камики был одет в черную накидку, которая висела на нем словно риза – вещь осталась от какого-то покойного воспитанника постарше. Она была слишком велика, и когда ветер задувал под ткань, мальчик казался еще более хрупким и крошечным.
Холодный ветер вместе с ледяной моросью пробирался за шиворот, заставляя кожу покрываться мелкой дрожью.
Но ребенок лишь покачал головой.
На его личике, всё еще пухлом и по-детски милом, сейчас застыло упрямство, совершенно не подобающее его возрасту. В больших чистых глазах отражалось серое небо, но сами они казались куда глубже этого небосвода.
— Иду, — четко и твердо произнес он единственное слово.
Хотя его собственный первый день рождения прошел месяц назад, Ю чувствовал, что именно сегодня завершается его первый полный год в этом мире. За последний месяц благодаря семенам «лотоса очищения сердца», что созрел на его заливном поле, предел его духовной энергии перевалил за 25 единиц. В сочетании с физической крепостью, полученной от «силового картофеля», он мог бы сейчас бежать вприпрыжку. Не то что несколько сотен метров – он мог бы преодолеть километры, даже не сбив дыхания.
Но он не мог этого показать.
В глазах посторонних и тех шиноби из Корня, что следили за приютом подобно стервятникам, он обязан был оставаться обычным годовалым ребенком: болезненным, слабым, едва держащимся на ногах.
Бесполезным калекой, не представляющим угрозы.
«Но этот путь я должен пройти сам», – безмолвно произнес Ю Камики, и каждое слово будто выжглось на его костях.
«Джому Камики. Эми Камики».
«Два самых обычных имени самых обычных мирных жителей».
«Мужчина и женщина, которые, защищая меня, своими телами удерживали многотонную потолочную балку. Они держали её, пока их плоть не превратилась в крошево, и сохранили эту позу даже после смерти».
«От них не осталось даже посмертного фото. Возможно, их останки так и смешались с обломками руин, и их уже не опознать».
«Я – душа, занявшая это тело и пользующаяся плодами их пожертвованных жизней. Если я позволю кому-то нести себя даже в этот последний путь к их могиле…»
«Тогда я, Ю Камики, не достоин ни места в этом мире, ни права рассуждать о его низвержении!»
— Что ж, хорошо, — Кабуто вздохнул, глядя в полные упрямства глаза мальчика, и не стал больше настаивать.
Он протянул руку, позволяя Ю ухватиться за край своего рукава:
— Держись крепче, не потеряйся.
Процессия тронулась.
Дети, словно черный безмолвный ручеек, медленно влились в людское море, текущее по улицам деревни к Монументу Павших.
…
Дождь усиливался, глухо барабаня по куполам зонтов. Дорога к мемориалу была забита толпой людей в черном.
Никто не разговаривал – лишь подавленные всхлипы из-под зонтов изредка нарушали тишину. В воздухе стоял запах сырой, свежевырытой земли. К нему примешивался тонкий аромат благовоний, создавая удушливую атмосферу скорби.
Ю Камики, перебирая короткими ножками, увязал в глубокой грязи. Пока они шли, он видел слишком много сельчан, потерявших близких.
Старики, прижимающие к груди портреты погибших; вдовы, растерянно ведущие за руки детей; отставные ниндзя на костылях, лишенные рук или ног.
«Вот цена войны. Вот удел слабых», – Ю Камики молча наблюдал за происходящим.
«Перед лицом такой стихийной мощи, как Девятихвостый, в играх великих мира сего обычные люди – лишь сорная трава. Подует ветер, и целое поле полегло».
«Их даже не вспомнят поименно. Они станут лишь одной из тысяч цифр в статистике потерь».
Через полчаса они достигли площади перед Монументом Павших. Здесь было черно от людей – будто вырос густой молчаливый лес.
В центре площади возвышался огромный черный монумент, блестевший от потоков воды. На возвышении перед ним стоял Третий Хокаге, Хирузен Сарутоби.
На нем не было его шляпы Хокаге, символа власти. Сейчас он казался лишь сгорбленным стариком в траурном одеянии. Дождь вымочил его седые волосы и стекал по старческим щекам, смешиваясь со слезами – на вид мутными, но в глубине своей расчетливыми.
— Год назад в этот самый день! — Голос Хирузена Сарутоби, усиленный ниндзюцу, разнесся над площадью – хриплый, скорбный и в то же время пронзительно взывающий к сердцам.
— …Демонический Лис бесчинствовал, пламя взмывало до небес. Наши дома были разрушены, наши семьи разбиты.
— …Четвертый Хокаге, Минато Намиказе, пожертвовал своей юной жизнью ради спасения деревни… И бесчисленное множество других ниндзя и мирных жителей пали вместе с ним, обратившись в пепел, ставший опорой Конохи.
В толпе вспыхнул ропот рыданий – люди давали выход накопившимся эмоциям.
Ю стоял в самом последнем ряду. Из-за малого роста он ничего не видел, кроме бесконечных промокших штанин. Но он отчетливо ощущал колебания чакры в окружающем воздухе.
Это была ярость, это была печаль, а еще – некое фанатичное принятие «Воли Огня».
Голос Хирузена Сарутоби продолжал звучать, с каждой секундой становясь всё более воодушевленным:
— Там, где кружится листва, вспыхивает пламя.
— …Тень огня осветит деревню, и новые листья дадут ростки…
— …Ушедшие покинули нас, но их волю унаследуем мы и каждый из детей, стоящих здесь!
«Какая пафосная речь», – усмехнулся про себя Ю Камики. Его взгляд оставался кристально ясным, резко выделяясь на фоне охваченной скорбью и фанатизмом толпы.
«Листва кружится, и пламя вспыхивает? Полыхаем-то мы – те листья, что лежат у корней. А светит этот огонь лишь вам – тем, кто греется в тени власти».
«Мои родители – это тот самый пепел после пожара, просто удобрение для вашего великого древа».
http://tl.rulate.ru/book/179610/16960418
Готово:
