Кончик её круглого носа был влажным.
Изящная мордочка, маленькие белые зубки, виднеющиеся между черными губами, и влажный язычок, когда она широко зевала.
Густая черная шерсть лоснилась, а перевернутое пузико мерно вздымалось и опускалось. Ах, как же хочется его потрогать! Но это было бы грубо, верно? Наверняка грубо... Тогда вместо этого...
Я наблюдала за ней с некоторого расстояния, а потом не выдержала и уткнулась носом в лапку щенка. Вдох, еще вдох.
— С ума сойти... Этот уютный запах щенячьих лапок...
Это была правда... То, что говорили владельцы собак — чистая правда... О боже, я на это подсяду...
Несмотря на то, что я уткнулась носом в её чувствительную подушечку и активно принюхивалась, щенок не просыпался и сладко спал. И это стало еще одним поводом для восторга.
«Она ведь по природе своей должна быть настороженной и чуткой, но она полностью мне доверяет...»
Как же совладать с этим чувством?..
Я беззвучно зажала рот руками, делая вид, что рыдаю от счастья. Мне так нравится, так нравится, что хочется прыгать от радости! Но сейчас нельзя, иначе она проснется. Но мне так хорошо...
«Кажется, жизнь уже удалась...»
Мне всего три года, а чувство удовлетворения просто зашкаливает.
— Тебе так сильно она нравится?
— Папа, тсс!
— А?
— Малышка проснется! Тише!
— Если бы она могла проснуться от моего голоса, то проснулась бы еще тогда, когда Шана схватила её за лапу.
Отец проворчал это с несколько обиженным видом — или мне так только показалось? Кажется, папа дуется.
«Да нет, вряд ли».
Он же взрослый. К тому же, причин для обиды нет. Я просто сказала, что щенок милый.
Наблюдавшая за нами мама произнесла:
— Шана, если будешь так лежать, у тебя разболятся плечи.
— Всё в порятке. Ой, тсс...
— Щенок не проснется, так что можешь говорить спокойно. Видимо, она несколько дней толком не ела и не спала, потому что, наевшись досыта, провалилась в глубокий сон.
Мама подняла меня и погладила по волосам. Я немного посопротивлялась, не желая отрываться от подушки, на которой лежал щенок, но не могла пойти против воли матери.
— Если бы я знала, что Шане так нравятся собаки, мы бы завели её раньше.
— Да, щеночки — это холошо. Очень холошо!
— И что же в них такого хорошего? Мама вот не понимает, ведь для неё Шана — самая красивая и милая на свете.
— Она же милафка!
— Хм. Ну не знаю...
Мама взглянула на мой палец, а затем на щенка, и её взгляд всё еще был холодным. Я невольно спрятала руку за спину и добавила:
— У неё и фёрстка мягкая!
— У Шаны волосы тоже мягкие.
— Она теплая и мягенькая!
— Эти щечки, которые мама любит больше всего, куда мягче и теплее.
— У неё носик влажный!
— Хм, хочешь поцеловать маму в щеку, Шана? У Шаны губки тоже влажные.
Мама настойчиво подставила лицо. Когда она молчит, она — элегантная и невероятно способная красавица, но передо мной превращается в настоящую наседку...
— А еще, еще, она... она же вырастет вот такой большой!
— Ах. Шана тоже вырастет... Шана, пожалуйста, не расти слишком быстро...
— Когда она станет такой большой! В неё можно будет уткнуться!
Папа, сидевший на диване, вставил:
— Папа тоже большой. В меня тоже можно уткнуться, Шана.
Я недовольно ответила:
— Папа... не пуфыстый...
— ...
Слишком гладкий. Конечно, для человека быть «гладким» — это хорошо.
С лицом, которое невозможно описать словами, отец пробормотал:
— Может, мне отрастить бороду и волосы?
— Прекрати. Шане нравится твоё лицо. Если ты его спрячешь, она расстроится.
— ...
Надеюсь, он не будет пытаться стать похожим на животное. Кажется, благодаря мудрому вмешательству матери отец решил оставить эти нелепые затеи.
И слава богу.
Не то чтобы я разлюбила бы его, но было бы слишком жаль прятать такое лицо. Хотелось бы, чтобы он еще долго гордился своими безупречными чертами, которым так идет зачесанная назад прическа.
— Собачка просто милая...
Если меня спрашивают, почему она милая, когда я просто констатирую факт, мне остается только ответить, что она милая, потому что милая...
— Шана, называющая её «собачкой», еще милее.
— ...Всё. Я с мамой не лазговаливаю.
Совсем меня не понимают.
Что ж, один человек никогда не сможет до конца понять другого. Нельзя всё осознать, и чувства не передадутся, если не облечь их в слова. Но я еще маленькая, так что мне позволительно дуться из-за таких пустяков.
Я резко отвернулась и надула щеки. Это работало лучше, чем если бы я просто нахмурилась.
Однако там, куда я отвернулась, лежал щенок, и мышцы лица, которые я старательно напрягала, изображая обиду, тут же расслабились, расплываясь в довольной улыбке.
Сделав вид, что не замечаю смеха родителей за спиной, я снова устроилась перед подушкой. На этот раз я не легла, а села.
Прижав ладони к раскрасневшимся щекам, я выдохнула фразу, рвущуюся из самой глубины души:
— Милафка...
Вот оно, истинное исцеление. Хотя я и не была истощена.
Впрочем, ментальное исцеление можно получать и тогда, когда тебе не плохо. Определенно...
— Какая же... маленькая...
Я широко раскрыла ладони. Размер примерно в две мои ладошки? Даже при том, что мои руки совсем крошечные, она занимает всего две.
Интересно, сколько ей?
«В человеческом облике она выглядела старше меня».
Она казалась ровесницей Рейвена или чуть младше него — того самого, что ушел, ворча и оставив после себя раздражающее обещание «скоро вернуться».
«И зачем этот Рейвен собирается приходить снова? Он что, какой-то благородный вор? Оставляет странные предупреждения и исчезает...»
В ближайшее время я планировала быть слишком занятой игрой со щенком.
— Тебе так нравится, Шана?
— Да!
— Не кажется ли тебе, что нужно что-то сказать маме и папе, которые разрешили её оставить?
Ах. Точно.
Я вскочила. Если бы не тонкое напоминание матери, я бы совсем об этом забыла.
Сначала я обхватила руками шею сидящей рядом мамы и звонко поцеловала её в щеку.
— Мама, спасибо. Я тебя люблю!
— Ох, мама тоже любит Шану больше всех на свете!
— Всё, хватит целоваф.
Я решительно отстранила маму, которая собиралась обрушить на меня целый град поцелуев. Если её не остановить, неизвестно, когда я вырвусь на свободу...
Мама крутая, красивая и вообще замечательная, но порой бывает слишком настойчивой.
Затем я подошла к отцу, который уже спустился с дивана и сидел на коленях с предвкушающим лицом.
В гостиной, где мы проводили время с родителями, мне не нужно было носить пищащие ботинки. Это просто замечательно.
Я обхватила папу за шею и звонко чмокнула в гладкую щеку.
— Папа, люблю тебя! Спасибо.
— Шана... Папа тоже тебя любит.
— Ой, ну... не плачь...
Папа выглядит как какой-нибудь заграничный актер, такой красавец, но он так легко поддается эмоциям и часто плачет. Он точно тот самый холодный человек, о котором говорят за пределами дома?.. Надеюсь, в обществе он ведет себя подобающим образом...
«Видимо, слухи, которые слышала Мария, были полной чепухой».
Я аккуратно вытерла рукавом уголки глаз отца, в которых заблестели слезы.
— Шана!
— Не-а!
И, улучив момент, когда он собрался меня обнять, я ловко выскользнула. Конечно, отец мне просто подыграл.
— Шана, ты ведь того зверолюда так охотно обнимала!
— Не сравнивай с фенком, папа...
— Шана...
— Щенок — это мафыш, мафыш!
— ...
Отец принял серьезный вид, словно искренне раскаивался. Вот так, возьми себя в руки, папа.
— Малыфей нужно крепко обнимать и говорить, какие они холфие...
Папа, а затем и подошедшая мама молча широко раскрыли объятия.
Что? Что такое?
— ...?
— Нужно же крепко обнимать.
— Ты же сама сказала: нужно говорить, какие они хорошие.
— ...Не меня же!
Ну что за люди, честное слово.
— Не меня, Шане уже тли года. Я не мафыш! Я уже либонок!
— Шана навсегда останется нашей малышкой.
— Ой, ну плавда...
Конечно, я понимаю их чувства. Для меня Мина тоже всегда казалась ребенком, сколько бы она ни росла, даже если становилась выше меня.
Но мои родители были настолько помешаны на своем чаде, что мне приходилось буквально вдалбливать им в голову: «Шана уже взрослая. Она ребенок, а не младенец. Не нужно относиться к ней как к грудничку» — только так можно было не сгореть со стыда перед другими людьми.
Если они будут сюсюкаться со мной перед Рейвеном, я точно расплачусь.
— Вот! Настояфяя малыфка!
— Хм?
— Смотлите, какая мафенькая! Малыфка!
— Вряд ли.
Папа снова подлил масла в огонь. Хм.
— Почему это не...
— Зверолюды — это раса, чей возраст невозможно определить по внешности, — мягко пояснила мама.
— Вчера эта девочка была ростом с имперского принца. А в облике щенка ей на вид всего месяц или два. Значит, на самом деле ей около... десяти лет?
— Такая мафенькая! Десять лет?! Она мне как сестленка?!
— Удивительно, как она выжила. Видимо, она из долгоживущих видов. Хотя они и становятся могущественными, когда вырастают, я слышала, что у долгоживущих видов период детства длится очень долго, поэтому выживают немногие.
— Есть аристократы с дурным вкусом, которые приручают их с самого детства, чтобы сделать своими телохранителями, — добавил отец.
— Но мало кто выдерживает заботу о них на протяжении десяти или двадцати лет, поэтому обычно бросают на полпути.
Родители продолжали обмениваться фразами.
— Вау, как култо...
Подумать только: она такая крошечная, а на самом деле живет уже минимум десять лет.
«Жить в теле ребенка так тяжело...»
Я, которая хотя бы обзавелась мышцами и могла бегать самостоятельно, всё еще свежо помнила унижения младенческого периода.
«Те дни позора, когда ты не могла стать чистой после того, как сходила по-большому, если кто-то тебе не поможет...»
То время, когда приходилось, сглатывая стыд, издавать громкое «Уа-а-а», потому что это был единственный способ сообщить о своем состоянии...
Судя по внешнему виду, в человеческом облике она уже достаточно подросла, чтобы не испытывать особых неудобств, но по меркам её вида она, должно быть, чувствовала себя невыносимо слабой и беспомощной.
Этот крошечный щенок размером в две мои ладошки теперь вызывал у меня даже уважение.
С любовью глядя на неё, я осторожно коснулась лапки щенка кончиком пальца. Будить нельзя. Но так хочется услышать её голос. Те черные глазки-бусинки были такими милыми. Судя по тому, как спокойно она спит, она начала нам доверять. Ах, как хочется поговорить. Хочется разбудить...
В этот момент мама спросила:
— Как ты её назовешь?
http://tl.rulate.ru/book/177950/16100708
Готово:
