Часть 1. Песнь скорби (2)
Поместье Ша
Ночь прошла без происшествий. На следующий день Ши Умин простился с наставником Цзечи и вскоре добрался до места назначения. Поскольку Ши Умин не хотел тратить на это дело слишком много времени – всё-таки это было частное дело, – он рассчитал путь почти по дням, и сейчас как раз наступил канун свадьбы.
В поместье, где жил Ша Хуа, уже развесили фонари и цветы[1], всё было убрано по-новому. Ша Хуа встречал его у ворот. Он немного похудел по сравнению с тем, каким Ши Умин запомнил его прежде, но всё так же был исполнен несравненного изящества, черты его лица оставались прекрасными. В тот миг, когда он чуть улыбнулся Ши Умину, тому показалось, что даже искусно вышитые орхидеи на его собственной одежде померкли в сравнении с ним. Но когда Ши Умин всмотрелся в Ша Хуа повнимательнее, он заметил, что лицо того было бледным, губы отливали слабым синевато-фиолетовым оттенком, а от самого тела едва уловимо веяло ароматом лекарств.
– Старший брат Ша[2], не случилось ли с твоим здоровьем чего неладного? – спросил он.
– Не укрыться это от острого взгляда достойного младшего брата. У твоего недостойного старшего брата сердечный недуг. Помню, когда мы с тобой в столице водили знакомство, достойному младшему брату было всего семнадцать, а ты уже хорошо знал медицинские трактаты и фармакопеи, искусно разбирался в лечении разных сложных болезней, в свойствах трав и ядов. Тогда мы жили на одном постоялом дворе, пили вино, радовались жизни, рассуждали о поэзии и литературе, исполненные юношеского пыла и книжного духа, – всё это так и стоит перед глазами, словно было только вчера. – На губах Ша Хуа всё ещё играла улыбка, но в словах его слышалась безысходная горечь. – Ныне же твой недостойный старший брат страдает застарелой болезнью, она тянется бесконечно, изнуряет меня. Порой мне кажется, что, вероятно, близок мой последний час.
– Старший брат Ша, о чём ты говоришь? Ты в расцвете сил, наступил великий день твоей жизни, зачем же ты произносишь такие неблагоприятные слова? – В голосе Ши Умина звучал лёгкий укор, но в душе у него закралось недоброе предчувствие.
В ответ на укор Ши Умина Ша Хуа лишь тихо улыбнулся, ничего не сказав.
– Господин, в этом году снова прислали цветы, – в этот момент кто-то рядом вставил слово.
Пучок ослепительно ярких, кроваво-красных цветов Биань с прикреплённым к ним листом бумаги для писем[3] источал в белых руках служанки жутковатое сияние, словно насмехаясь над людьми из мира смертных.
– Снова прислали? – голос Ша Хуа был равнодушен, но руки его слегка дрожали.
Он развернул лист бумаги. На нём изящным почерком было начертано несколько стихотворных строк:
«Идёшь, идёшь, всё снова в путь,
С тобой при жизни разлучились мы.
Друг от друга за десять тысяч ли[4],
Ты – у края небес, я – у другого края»[5].
Прочитав это, Ша Хуа внезапно схватился за грудь, лицо его стало ещё бледнее, дыхание сделалось прерывистым.
– Старший брат Ша! – Господин! – Ши Умин и та служанка поддержали его с двух сторон. Ярко-красные цветы выпали из рук служанки и осыпались на землю.
– Ничего страшного, просто чувства нахлынули при виде этих строк, не смейся надо мной, достойный младший брат. – Ша Хуа покачал головой и крепко сжал в руке листок. – Прошу простить меня, достойный младший брат, твой недостойный старший брат должен пройти принять лекарство. Ваньэр, позаботься о господине Ши вместо меня.
– Старший брат Ша, поступай как тебе удобно! – Проводив Ша Хуа, Ши Умин повернулся к служанке по имени Ваньэр.
У Ваньэр были глаза, словно вырезанные из воды, и персиковое личико с алыми щёчками – очень миловидная. Она сделала Ши Умину поклон, а затем с задумчивым видом оглядела этого молодого господина, тёплого и изысканного, словно яшма.
– Ваньэр, какой смысл вы вкладывали в слово «снова», когда говорили со старшим братом Ша? Неужели и прежде присылали такие цветы? – Ши Умин нагнулся и поднял с земли одну алую ветку.
– Вы правы, господин. В течение трёх лет после ухода госпожи Маньчжу каждый год в день её смерти присылали цветы Биань и такой же листок. Было ещё два случая – накануне того, как наш господин взял в жёны госпожу Цзянъюнь[6], и сегодня. Неизвестно, кто присылает эти цветы, но каждый раз их оставляют перед воротами поместья, накрыв тканью. А что касается почерка на листке… вот что поистине внушает страх: эти знаки – безошибочно почерк госпожи Маньчжу.
– Почерк госпожи Маньчжу? Почему ты называешь её госпожой? Я помню, они…
– Хотя свадьба не состоялась, господин всегда велел нам называть её госпожой. Госпожа Маньчжу и господин разделяли трудности, но не смогли насладиться счастьем вместе. Господин в глубине души всегда считал это большой печалью и относился к ней как к законной супруге.
– Вот как. – Ши Умин со вздохом кивнул. – А откуда ты знаешь, что знаки на листке принадлежат руке госпожи Маньчжу?
– Три года назад, когда мой род пришёл в упадок, мне не оставалось ничего, кроме как продать себя в услужение. Господин выкупил меня и определил прислуживать госпоже Маньчжу. Тогда я убирала и ведала всеми вещами госпожи Маньчжу, поэтому стоило мне взглянуть, как я узнала, чей это почерк. Не говоря уже о нашем господине, который рос вместе с госпожой Маньчжу с детства. – Ваньэр, судя по всему, погрузилась в воспоминания, уходящие довольно далеко. – Госпожа Маньчжу была нежной и ласковой женщиной. К слугам, ко мне… она была поистине, поистине добра. Но прошло недолгое время… госпожа ушла, а я так и осталась в поместье, наблюдая, как господин одну за другой вводил в дом госпожу Цзянъюнь, а теперь вот наречённую госпожу Цило[7]. И эти две госпожи одна страшнее другой. После того как госпожа Цзянъюнь переступила порог, она быстро нашла предлог и сожгла вещи, что остались от госпожи Маньчжу. А господин не сказал ни слова. А та, что вот-вот переступит порог, говорят, ничуть не уступит госпоже Цзянъюнь, а то и превзойдёт её. – В этот момент в голосе Ваньэр зазвучала лёгкая горечь.
– Я помню, относительно смерти госпожи Маньчжу… говорили, что она случайно сорвалась с обрыва, не так ли? В павильоне тогда было пять человек: госпожа Маньчжу, госпожа Цзянъюнь, госпожа Цило и ещё двое. Кто они?
– Это были ваша покорная слуга и барышня Эрья[8]. Ваша покорная слуга навсегда запомнит тот день, когда случилось несчастье с госпожой Маньчжу. В горах внезапно начался дождь, раскаты грома сотрясали уши, в павильоне воцарилась суматоха. Барышня Эрья от страха перед громом металась туда-сюда в поисках укрытия. Госпожа как раз любовалась дождём с края павильона, и, увидев, в каком состоянии барышня Эрья, захотела успокоить её. В это время ваша покорная слуга, взяв в древнем храме зонтик, бегом возвращалась к павильону – я не могла оставить госпожу наедине с теми двумя дочерьми чиновников: их зависть к госпоже даже слепой бы заметил. Я хотела подойти к госпоже, но меня заслонили две барышня, которые в испуге жались друг к другу, и они же преградили путь госпоже. Павильон был невелик, люди почти столпились, и всё случилось в одно мгновение. В итоге я… ничего не увидела. А те две барышня, что стояли прямо напротив госпожи, в один голос заявили, что госпожа поскользнулась в луже и сорвалась с обрыва. Власти, положившись на показания этих двух барышень, кое-как постановили, что это был несчастный случай. – В голосе Ваньэр послышалась насмешка. – Вы, возможно, не знаете, сколько тогда ходило слухов о смерти госпожи. Говорили, что господин хотел стать зятем высокого сановника, поэтому собирался расторгнуть помолвку с госпожой, а госпожа от горя бросилась с обрыва. Говорили, что госпожа Цзянъюнь столкнула госпожу Маньчжу с павильона Чжифань, потому что после смерти госпожи она сразу же вошла в этот дом хозяйкой. Конечно, в этих историях главную роль иногда заменяли на барышню Цило или барышню Эрья, варианты рассказов тоже разнились. Но слухи остаются слухами, никаких доказательств не было, а их отцы в столице стояли высоко, так что дело поневоле сошло на нет.
– Неудивительно, что люди так думают. Из женщин, бывших тогда в павильоне Чжифань, все, кроме барышни Эрья, одна за другой стали хозяйками в твоём доме. Нет дыма без огня, раз такие слухи ходят, значит, три человека дали для этого повод.
– Кому не известно, что нынешняя наречённая госпожа Цило давно питала чувства к нашему господину. У неё характер властный и самолюбивый, но почему-то в этом брачном деле она уступила госпоже Цзянъюнь. Когда госпожа Цзянъюнь была жива, она часто наведывалась сюда – якобы проведать госпожу, но мы все знали, что на самом деле она хотела увидеть господина. Это до того бесило госпожу Цзянъюнь, что она тайком злилась. А что касается нашего господина… он со всеми одинаково любезен и обходителен. В то время он хорошо относился к госпоже Цило, но и с барышней Эрья был тоже мил. Барышня Эрья за эти три года несколько раз бывала здесь – всегда по приглашению господина, и каждый раз господин принимал её с огромным радушием. Так что некоторые поговаривали, что и барышня Эрья питает к нашему господину некоторую симпатию. – В этот момент в голосе Ваньэр зазвучала бесконечная горечь.
– Увы! – Ши Умин про себя вздохнул и подумал: «Труднее всего вынести милость красавиц. Старший брат Ша, старший брат Ша, откуда же у тебя столько любовных долгов? Похоже, и эта Ваньэр…» – Я помню, что госпожа Цзянъюнь была дочерью начальника отдела кадров, госпожа Цило – драгоценной дочерью заместителя министра финансов. А из какого же дома эта барышня Эрья?
– Барышня Эрья – дочь старшего ловца[9] Фан Хуншэна из столицы. Её происхождение, конечно, несравнимо с двумя предыдущими госпожами. Она была близкой подругой госпожи Маньчжу ещё до её замужества. Госпожа Маньчжу при жизни относилась к ней как к младшей сестре. Наш господин и на этот раз пригласил её!
– Вот как? Дочь того почтенного и несгибаемого старшего ловца! Я очень хотел бы с ней встретиться.
– Когда ваша покорная слуга шла сюда, я видела её в заднем саду. Позвольте, я провожу вас, господин.
Судя по всему, садовник в поместье Ша был большим искусником. Земля в саду была тёмной и плодородной, но в это время года большинство деревьев и цветов уже начали увядать, многие жёлтые листья устилали землю. Из цветов в саду только хризантемы стояли с нераспустившимися бутонами. Ступая по каменистой дорожке и огибая несколько групп цветов и деревьев, они вышли к лотосовому пруду в саду. Берега пруда были сохранены в самом естественном виде, без нарочитых украшений и отделки, здесь даже не было вымощено каменистых дорожек, и прогулка по земле создавала ощущение, будто идёшь по деревенской тропинке. В это время лотосы в пруду уже отцвели, остались лишь листья, покачивавшиеся на ветру, мерцая в отражённом свете воды. В самой середине лотосового пруда находился клочок земли. В обычной семье там бы построили мостик или устроили беседку над водой, но Ша Хуа оставил это место нетронутым, превратив его в уединённый островок. На островке не было ничего, кроме одного пятна ослепительной красноты, окружённого кольцом искусственных скал. Это были цветы Биань, стоявшие в самом разгаре цветения. У лотосового пруда не было никакой тропы, чтобы попасть на островок, лишь маленькая лодка покачивалась у берега. В этот момент Ша Хуа как раз сходил с лодки и протягивал последнюю, возможно, в этом пруду, ветку лотоса девушке семнадцати-восемнадцати лет, стоявшей на берегу. Ша Хуа улыбался девушке, и его профиль со свисающей прядью волос у виска составлял картину, которую можно было назвать двусмысленной.
«Переплыть реку, сорвать лотос,
На отмели душистые травы.
Сорвав, кому же подарить?
Мысль о далёком в пути…»[10] – ветер донёс тихий напев Ша Хуа.
Ши Умин нахмурился. Смысл этих стихов был слишком двусмысленным. Неужели эти двое действительно, как говорили люди… Он незаметно укрылся в тени дерева и стал наблюдать за этой парой. Только тогда он заметил, что Ваньэр, бывшая рядом, куда-то исчезла.
Это был первый раз, когда Ши Умин увидел Эрья. Что же это была за девушка? Ей было лет семнадцать-восемнадцать, черты лица – очень изящные. Хотя она была одета в мужественное платье, в ней самым совершенным образом воплощалось понятие «тихая и спокойная». Казалось, она внимательно слушала слова Ша Хуа, но Ши Умину почудилось, что в уголках её губ, обращённых к лотосовому пруду, почему-то таилась лёгкая, едва заметная насмешливая улыбка.
– Увядшие лотосы осыпались, жёлтые листья устилают землю. В новом доме смеётся супруга, кости усопшей обращаются в прах. Эта осень поистине рождает печаль и обиду. – Нежный и очаровательный голос произнёс леденящие душу слова. В следующий миг Эрья повернулась и, взмахнув рукавом, ушла, оставив Ша Хуа с горькой улыбкой стоять на месте.
– Что это было?! – подумал Ши Умин. – Это совсем не похоже на ссору влюблённых. Похоже, что слухи в мире не всегда заслуживают доверия. Но если я хочу разобраться в той истории с госпожой Маньчжу, с этой девушкой непременно нужно встретиться.
Гостевые комнаты были в западном крыле поместья. Ши Умин обнаружил, что его комната и комната Эрья находятся прямо напротив, разделённые лишь внутренним двориком. Он прошёл по крытой галерее и уже собрался постучать в дверь Эрья, но остановил руку. С насмешкой над самим собой он покачал головой: «Ши Умин, Ши Умин, под каким предлогом ты постучишь в эту дверь, в каком качестве станешь допытываться и выведывать о делах минувших дней? Если бы Чжунцин был здесь, ты бы непременно получил от него очередную порцию насмешек».
--------
Примечания переводчика:
[1] Фонари и цветы – zhāngdēng jiécǎi – устойчивое выражение, означающее «устроить пышное праздничное убранство».
[2] Старший брат Ша / достойный младший брат – формы обращения между друзьями, подчёркивающие близость и взаимное уважение. «Старший брат» (兄) – к тому, кто старше по возрасту или положению, «младший брат» (弟) – к тому, кто младше. В данном случае Ша Хуа старше, Ши Умин младше.
[3] Лист бумаги для писем – jiān – особая тонкая бумага, часто ароматизированная, использовавшаяся для письма.
[4] Ли – lǐ – древняя китайская мера длины, около 500 метров.
[5] Стихотворные строки – цитата из древней анонимной элегии «Снова в путь, снова в путь» («Син син чжун син син»), входящей в состав антологии «Девятнадцать древних стихотворений» (эпоха Восточная Хань). Стихотворение о разлуке, тоске и далёком пути.
[6] Цзянъюнь – Jiàngyún – буквально «Пурпурно-красное облако» (имя жены Ша Хуа).
[7] Цило – Qǐluó – буквально «Пышный узорный шёлк» (имя наречённой жены).
[8] Эрья – Ěryǎ – буквально «Изящная» (имя девушки).
[9] Старший ловец – bǔkuài – полицейский чиновник, занимавшийся поимкой преступников и расследованием преступлений. В иерархии ниже уездного начальника, но опытные ловцы пользовались большим уважением.
[10] Стихи – «Переплыть реку, сорвать лотос…» – строки из древнего стихотворения «Переплыть реку, сорвать лотос» («Шэ цзян цай фужун»), также входящего в «Девятнадцать древних стихотворений». Стихотворение о тоске по любимому, находящемуся вдали.
http://tl.rulate.ru/book/177290/15905244
