— Давай, давай, давай, давай, — бормотал я, изнывая от жары под своей балаклавой. Я был в гостиничном люксе, а источником моего дискомфорта был обогреватель — роскошнее всего, что я когда-либо видел, — который изрыгал горячий воздух прямо рядом со мной.
В затемненной комнате я жарился, как бекон.
Перебои с электричеством в Москве были не в новинку. Всё из-за снега — линии электропередач под его тяжестью провисают и рвутся.
Как и жизнь, иногда, думал я. Или работа.
Но сейчас было не то время. Это была их работа — и моя.
Мне хотелось просунуть руки в дырки для глаз балаклавы и почесать щеки, но я подавил этот порыв.
В то же время у меня было чувство, что рисковать — пустая трата сил. Но, с другой стороны, расточительство — это роскошь. А роскошь приносит душевное спокойствие.
Кто-то стоял прямо посередине комнаты, а кто-то еще сидел на корточках у обогревателя. Я не знал, как тепловизор PNV мог их различать, но он мог.
Но даже так это было лучше, чем ничего не делать. Моя жизнь практически состояла из накопления бесполезных жестов.
— По крайней мере, так было до сих пор.
Всё, что я мог делать, это, ну, то, что мог. Как обычно, это меня ни к чему особенно не приводило.
— Тьфу.
Я услышал семь пар шагов. Мне не понравилось это число. Бывает невезение, а бывает НЕВЕЗЕНИЕ.
Семь — это стандартный размер отряда коммандос — любой Уборщик это знал. Пятнадцатилетний шкет, может, и не был в курсе, но двадцатичетырехлетний Данила Крагин знал.
Я услышал пять пар тяжелых шагов, две других — легких. Отнюдь не идеально, но ситуация могла быть и хуже. Мило с их стороны — включить в отряд пару мясных мешков, а не делать весь отряд механизированным. Так что оставался простор для того, чтобы всё пошло еще больше по пизде.
Наконец, шаги остановились прямо перед дверью. Я вдохнул и держал палец на спуске. Я сжимал старый пистолет-пулемет — оружие, к которому очень привык. Я держал ствол направленным прямо в дверной проем.
Дверная ручка щелкнула. Давай. Никакой засады внутри, парни.
Петли чуть подались. Дверь открылась. Появилась крошечная щель. Я увидел, как сквозь неё проглянул белый бронежилет и шлем, похожий на череп.
— Собака! Я же говорил, что это спецназ!
Я нажал на спуск и выплеснул пули, как воду из шланга.
Убивай, ППШ! Убивай! Убивай! Убей их так, чтобы они не смогли остаться и возненавидеть меня за это.
— Гххк?!
— Аргх!
В темноте разлетелись искры и раздались крики. Я увидел, как из бронежилета кого-то из наших брызнула смазка. И я увидел, как из его руки выкатилось металлическое яйцо с резким шипением.
— Уборщики!
— Блядь! — выругался я, хотя не было времени, и побежал так быстро, что чуть не кубарем покатился. К окну, разумеется.
— Идти, идти, идти!
Позади меня раздался оглушительный грохот, сопровождаемый языком пламени. «Абакан» изрыгал тяжелый металл, словно это выходило из моды. Это было оружие-зверь, отдача которого оторвала бы руки любому чисто органическому, кто попытался бы из него стрелять, но киборги — другое дело.
Пока оружие превращало роскошную обстановку и милый обогреватель в щепки — куда более привычный для меня пейзаж, — я вышиб окно. Это было легко — я не был настолько глуп, чтобы запирать его.
— Увидимся в аду, товарищи! — крикнул я, и мгновением позже РГД-5, которая покатилась по толстому ковру, взорвалась. Я прыгнул в московскую ночь.
Воздух был резким и холодным до остроты. В дырявом бронежилете было еще хуже.
— Придется починить эту штуку.
Но просить об этом Стасю было бы трудно. Честно говоря, злая Стася страшнее любого отряда спецназа.
*****
— Даня… Даня?
Это был лучший способ проснуться на свете, так почему же мне всегда хотелось поспать еще чуть-чуть?
Я взял её тонкое запястье так осторожно, словно поднимал фарфоровую куклу. Стараясь не сгибать его, я попытался зарыться лицом в простыни.
— Нет, Даня. Утро! — Стася хихикнула и на мгновение переплела свои пальцы с моими. Потом, как кошка, выскользнула прочь.
Ковер был мягким. Кровать была прекрасной. Каждый сантиметр этого пространства был непохож на ту квартиру, где она жила раньше.
На самом деле, остались три вещи, которые не изменились. Я, она и маленький самовар.
— Утро бывает каждое гребаное утро, — сказал я. — Как и доставка молока в полдень. Ничего необычного или удивительного.
— Ты так думаешь? Увидеть утреннее солнце можно только раз в день. Разве это не делает его особенным?
Как всегда, Стася была права. Я не мог припомнить ни одного случая, когда она была бы не права.
С её бледной кожей, закутанной в такие же белые простыни, она улыбнулась и раздвинула шторы. В солнечном свете, что просачивался сквозь окно, минуя свинцовые облака и снег, её волосы, казалось, отливали серебром.
Она больше не была той тощей девчонкой, какой была когда-то; она сохранила свои черты и грацию, но теперь она была Венерой, богиней красоты. Теперь я мог касаться её почти везде, кроме, разве что, бедер, и не чувствовать костей.
Когда я провел своими грубыми пальцами по её животу, она извилась, как котенок, и мне даже стало как-то неловко от этого.
Хм… Богиня красоты? Даже я думал, что это избитое выражение. Черт. Могу я придумать что-то другое?
— Было то… Как его? Штука, где лебедь превращается в красивую женщину. Она же известная, правда? Ты однажды исполняла…
— «Лебединое озеро»? — прошептала Стася. — Ты имеешь в виду, когда мне было шестнадцать?
— Да, оно самое. — Я кивнул. — Это было очень красиво.
— Ой, спасибки. — Стася усмехнулась и пошла к самовару шагами, которые вполне могли сойти за танцевальные. Она выглядела даже более легкой на ногу, чем обычно, в лучшем настроении — и если это из-за того, что я сказал, что ж, мне бы это понравилось.
Она могла исполнить что угодно. Балет, оперу, вещи, которые я едва понимал, — всё это. Это проходило мимо меня, но одно я знал точно: Стася была в этом лучшей.
Она взяла жестяную банку с чайными листьями, покачивая своей идеальной попкой — такой маленькой и в то же время достаточно большой.
— Хочешь чаю? — спросила она.
— Да, — сказал я. Потом помедлил и добавил: — Эй, Стася?
— Да? — Эта идеальная попка исчезла, когда она повернулась, и её идеальное лицо вопросительно посмотрело на меня.
Я не торопился, глядя на нее несколько секунд, а потом прилежно, небрежно, сказал:
— Доброе утро, Стася.
— Да, доброе утро, Даня!
Борщ был моим любимым блюдом, но ничего против черного чая я не имел.
Глазунья и тосты — или блины с медом — вот что было самым разом.
Да и вообще, любой завтрак, который готовила Стася, получался вкусным.
Она улыбнулась, заметив, что я не спешу за столом, смакуя каждый кусочек.
Потом она наклонилась вперед и спросила:
— Ты ведь не перенапрягаешься, Даня?
Я облизал ложку от варенья, отпил чаю и посмотрел на нее.
— Если ты была не удовлетворена, значит, я недостаточно старался.
— Дурак. — Она поджала губы, почти как если бы собиралась меня поцеловать. — Так не пойдет, Даня. Ты всё еще органический. Не трать на меня свои деньги — потрать их на механизацию. На детали киборга.
Хм. Я откинулся на роскошный стул в комнате Стаси, чувствуя спинку за спиной. Вряд ли он выдержал бы вес киборга. Или, может, когда у нее бывали киборги, она доставала стул, который мог их выдержать.
Стулья — это всё хорошо, но мне не нравилось думать о Стасе, пытающейся удержать на себе киборга.
— Эй, всё нормально, — сказал я. — Мне нравится быть органическим. — Я поднял чашку и отпил чай, который пролился в блюдце. — Я осторожно выбираю и работу. Тебе не о чем волноваться.
— Снова говоришь о работе? Я знаю, чем ты занимаешься, и это очень опасно.
— Уборщики занимаются опасной работой, да.
Стася не продела пальцы в ручку чашки, поэтому я видел каждое их движение.
Она бесшумно поставила чашку на блюдце. Я улыбнулся.
— Я же говорю, я беру работу у того, кому доверяю. Со мной всё будет в порядке.
— Ты имеешь в виду Марию, да? — Выражение лица и голос Стаси стали примерно на двадцать процентов мягче, когда она произнесла это имя.
Мария, Нора, Валерий: она выглядела и звучала иначе, когда произносила их имена, чем когда произносила мое. Но, по её словам, я тоже.
Я не знаю. Я не был так уверен. Что я знал точно, так это то, что в такие моменты я обожал, как она выглядит.
— Ты не можешь взваливать на них слишком много хлопот, слышишь меня? — сказала она.
— Знаю, знаю.
Стася надула щеки в раздражении. Но всё было нормально. Я правда знал.
Я поставил чашку со звоном — как у неё получалось делать это бесшумно? — и встал.
Я допил чай, а значит, пришло время. Мне нужно было идти — как бы сильно я ни ненавидел уходить.
Я взял свой Токарев и аккуратно сунул его в рубашку. Когда я пошел надевать свой аккуратно сложенный бронежилет, Стася подошла и погладила его — и меня. Ее пальцы прошли сквозь дыры, нежно касаясь моего бока.
— Не пропадай надолго. Я буду ждать тебя, — сказала она.
— Не буду.
— Я буду очень зла, если ты поранишься.
Я собирался пошутить, что эта мысль пугает меня до смерти, но её мягкие губы помешали мне.
— Мф… Мн… Ох…
Я положил руки на её бедра — ей пришлось вытянуться, чтобы дотянуться до меня, — и почувствовал, как она дрожит. Я услышал мягкое сопение её дыхания; оно было таким же милым, как и нетерпеливым. Она обвила руками мою шею.
Звук поцелуя щекотал мои уши. Влажный кончик её языка. Сладкая слюна. Её вкус — как варенье — был почти электрическим.
Даже когда я вышел в коридор и закрыл за собой дверь, последние ароматные нотки чая всё еще оставались у меня во рту.
Я забрался в клетку лифта, бросил несколько монеток и спустился на первый этаж. Обычно лифты были грязными, сломанными, покрытыми граффити и наклейками. Но тот, что в тридцатичетырехэтажной высотке, где жила Стася, был полной противоположностью. Ни один из бездельников в городе не посмел бы испортить самую младшую из Семи сестер на берегу Москвы-реки. Когда дело касалось её, даже время, которое лифт тратил на спуск, казалось элегантным и волнующим.
Если спросить меня, секретный ингредиент — это те несколько монет, которые нужно заплатить за проезд. Люди, которые платят за лифт, не пачкают его. А те, кто не может заплатить, ну, лестница бесплатна.
Всё еще смакуя вкус чая, я услышал приятный звонок, когда доехал до своего этажа, и вышел.
— Ааах. Наконец-то явился, Данила Крагин?
— Уф, кошмар...
Когда я вышел из лифта, мой путь преградила маленькая старушка.
— О боже. Какой нелепый наряд, Данила Крагин.
Мы стояли в роскошном вестибюле из камня, с расписанным потолком — кажется, это называется фреска — над нами. И эта старушка скалила на меня свои зубы.
У неё были седые волосы, зачесанные так сильно и так высоко, что мне показалось, будто это усугубляет её морщины. Она выглядела тонкой и хрупкой, как выветренная ветка, но смотрела на меня с блеском ястребиных глаз.
— Волосы торчат во все стороны, жилет в пыли и грязи, на тебе армейские ботинки, а в довершение всего ты таскаешь с собой эту нелепую игрушку, — говорила она, указывая своими палкообразными пальцами по очереди на мою голову, мои плечи и мои ноги.
— Мадам Пискен, — начал я, — я…
— Не надо. Не хочу слышать никаких оправданий, — перебила она. Потом поджала губы и фыркнула.
На ней было то же черное платье, что и всегда, и я не мог не подумать, что она похожа на старую ведьму. Ей не хватало только остроконечной шляпы. Должно быть, она прячет её где-то дома, готов поспорить.
Я никогда не знал, как обращаться с мадам Пискен. Стася говорила, что она как мать, но я не был уверен, что это правда. Если это так, то каждому ребенку в мире приходится туго с самого рождения.
— Ты понимаешь, к кому ты сюда приходишь, не так ли? — сказала мадам Пискен, и голос её был громким и пронзительным, как скрежет металла. Я не понимал, как ей удается смотреть на меня свысока, когда она на голову ниже меня.
Однажды — довольно давно — я набрался смелости и, надеясь чего-то добиться, сказал ей об этом. Мадам Пискен только фыркнула и сказала: «Я родилась такой». Её родители (если у неё были такие!) должно быть, были очень мужественными людьми.
— Она не какая-то шлюха, которая раздвигает ноги перед кем попало, — продолжала мадам Пискен. — Эта девушка — первоклассная актриса. Я не права?
— Нет, — сказал я.
— Ты думаешь, она годится для какого-то случайного уголовника? Ну?
— Нет.
— Если ты это знаешь, мог бы хотя бы прилично одеваться для неё! Имей в виду, ты имеешь дело с гордостью театра Пискен.
— Наверное, ты считаешь, что твоей репутации ничего не угрожает, пока у тебя есть Стася, — сказал я.
— Я считаю, что Стася относится к тебе лучше, чем ты заслуживаешь.
Проклиная свой неосторожный язык, я замер, когда старая ведьма снова уставилась на меня. Я бы предпочел оказаться в прицеле инфракрасного зрения киборга.
— Я тебе скажу. Эта девушка! Никогда ещё ничего хорошего не выходило из того, что она была добра к мужчине. — Мадам Пискен продолжала сверлить меня пронзительным взглядом, продолжая ворчать. — Я скажу тебе кое-что, молодой человек. Есть бесконечное количество «первоклассных Уборщиков» вроде тебя.
— Знаешь, что случится, если попытаешься сесть ей на шею?
Даже я понял, о чем она молча спрашивает. Был только один ответ.
— Да. — Очевидно.
Удовлетворенная моим быстрым ответом, мадам изящным жестом развела ладони. Это был её сигнал, что лекция окончена. Я вздохнул с облегчением и выудил конверт из кармана бронежилета. Затем отсчитал несколько купюр — идеально чистых, ни одной складки. Хорошо.
— На, — сказал я.
— Хорошо. — Она взяла мои рубли — опять же, изящно — и аккуратно убрала их. Я никогда не видел, чтобы мадам Пискен делала что-то столь неприличное, как пересчитывать деньги. — Меня никогда, никогда не перестает удивлять, что у тебя действительно есть при себе деньги.
— Что, есть какой-то дурак, который думает, что может видеть Стасю, не заплатив? — сказал я, поднимая бровь. — Не могу поверить.
— Ах да. Ты и есть невероятный дурак, Данила Крагин.
— …Тьфу, — буркнул я. Мадам Пискен усмехнулась, и я нахмурился в ответ.
Она, наверное, сказала бы, что сделала мне комплимент — но в Москве не нашлось бы ни одного человека, который бы улыбнулся и сказал спасибо за комплимент от этой старой карги.
— Нет, постойте. Может, один.
Стася была бы в восторге, услышав пару добрых слов от женщины, которая управляла театром Пискен.
— Ну, спасибо, — сказал я. Пришлось признать поражение.
Мадам Пискен снова фыркнула и сказала:
— В следующий раз возьми пару часов и приди посмотреть одно из её выступлений!
http://tl.rulate.ru/book/173067/23001093
Готово:
