Я вздрагиваю, просыпаюсь и резко сажусь, разбудив маленького Дакота, спавшего у меня на груди. Первое, что я слышу, – не его плач, а уже знакомый шепот Кровавой Длани. Дакотовы крики искажены и звучат болезненно, а не голодно. Я прижимаю руку к глазам, вытирая усталость, и оглядываюсь.
Все вокруг искажено и выглядит так, будто смотрю через линзу. То, что определенно было далеко, теперь кажется очень близким, а очень близкие предметы – отдаленными. Даже Дакота кажется мне намного меньше и дальше, а все мое тело в моем зрении вытягивается.
От этого галлюциногенного странного зрелища меня выворачивает частью большого завтрака. Шепотки и бред уже начинают добираться до меня, а зрение вызывает тошноту. Я быстро возобновляю поток Эфира в центр зрачков. Моя Греза нацелена на удаление шепота. И это срабатывает – шум исчезает, но не полностью с глазами. Тогда я чувствую, что что-то действительно не так.
Шумы пропадают полностью, но края моего периферического зрения размыты и искажены. Текущие тени кусают уголки глаз, куда я не могу видеть достаточно четко, заставляя меня постоянно оглядываться, чтобы убедиться, что поблизости ничего нет. Глядя на Дакота, я вижу, что лисенок за время моего сна еще подрос. Немного, но это легко заметить, когда у тебя есть точность восприятия Философа в данный момент времени.
Перед моим взором он выглядит нормально, как и плачущий детеныш лисы – на слух. Я улыбаюсь и тру его маленькие ушки, пытаясь игнорировать признаки надвигающегося безумия. Что-то, что удержит меня на земле. Вот что мне нужно. Чем больше якорей, тем дольше я смогу продержаться без этого проклятого артефакта. Может быть, даже достаточно долго, чтобы развить свою Печать до уровня, соответствующего ладони, и держать ее в узде.
Я просыпаюсь около заката, кормлю Дакота и себя еще немного, а затем отправляюсь в путь, полностью очистив тело от Эфира. Мы идем сквозь прохладную осеннюю ночь. Впервые с тех пор, как я шел с Эдмундом из лесов Андреиса. Но на этот раз я иду в обратном направлении, словно стражник самого себя – странным образом.
Теперь, когда я начинаю видеть признаки того, что «одержим артефактом», как они это называют, я начинаю понимать, почему ко мне относились скорее как к дикому зверю на острие кола, а не как к человеку. Если всего нескольких часов сна без защиты достаточно, чтобы мне начали мерещиться вещи, что случилось бы, не имей я Грезы? Наверняка Джонни был бы прав, если бы у меня не было способа защитить свой разум. Я стал бы больше чудовищем, чем человеком, в течение нескольких дней, а то и меньше.
И я всегда думал, что у меня сильная воля. Мама часто говорила мне это в детстве. Теперь, когда я думаю об этом, странно такое говорить ребенку. Может быть, раз или два, но я помню, она говорила это обычно, даже во время обыденных дел. Еще один признак того, что она, возможно, не была той, кем я ее помню.
Я даже представить не могу, как быстро кто-либо другой пал бы под темные шепоты Кровавой Длани. Ведь она даже проникла в мои ночные сны. То желание выжить, которое я почувствовал в том сне? Должно быть, оно поддерживает Кровавую Длань. Все артефакты формируются из остаточных желаний или эмоций, верно? Полагаю, я хотя бы знаю желание Кровавой Длани. Это просто потребность выжить. Настолько глубокая и мощная, что она превратила Печать бывшего владельца в искаженный аспект выживания.
Предмет, способный удерживать своего хозяина в живых даже при тяжелых ранениях, просто если держаться за него. Я не могу представить, как сильно он повлияет на меня теперь, когда стал частью меня. И физически, и ментально. Во всей этой ситуации с одержимостью артефактом есть только один истинный плюс: артефакты, которые вросли в кого-то, резко возрастают в силе, получая от хозяина прямой источник пропитания. Я смеюсь, произнося это в ночной воздух, обращаясь только к себе и Дакоте.
— Ха-ха, я теперь буду редкостной сукой, которую трудно убить, не так ли? В той листовке с наградой было сказано, что я «кажусь невозможным для отправления в землю». Вообрази теперь, Дакота. Как думаешь, я смог бы справиться с теми тремя Охотниками теперь, чтобы ни один не сбежал? Я чувствую, что смог бы.
Им пришлось бы туго, если бы они сунулись ко мне сейчас. Сочетание Кровавой Длани и Вздоха борющихся ранее сделало пролом в моем позвоночнике бесполезным. Я все еще мог двигать ногами, когда осколки от пули в спине разрывали все тело. Что теперь сможет меня уложить? Выстрел в голову – единственное, что приходит на ум. Нужно раздобыть себе шлем или что-то вроде того.
Но у всего есть цена. В последнее время я пытаюсь больше читать, и в руководствах говорится о законах, касающихся работы Печатей; первый из них – Закон Эквивалентности.
«Ни один эффект не производится без того, чтобы что-то не было потреблено; будь то ресурс Эфира, жизненная сила, души или что-то более абстрактное – плата всегда взимается. Чтобы получить нечто высокой ценности, требуется высокая цена».
И как гласит закон ради высокоэффективного результата, плата Кровавой Длани высока и не подлежит обсуждению, если только я не заберу ее у других.
Несколько других законов гласят о столь же важных вещах, но к этой ситуации они не имеют отношения. Существует еще один закон – Закон Равновесия, но он касается силы отдельной Печати, а не артефактов, которые являются искаженными вещами, порожденными артефактом.
Пока я иду по залитым лунным светом вечно меняющимся дюнам с Дакота, растущим лисенком на плече, мои мысли блуждают в этом направлении. Малыш спит ужасно много – видимо, чтобы либо успевать за быстрым ростом, либо подпитывать его. Я не знаю, что из этого верно. Но мы идем часами, глубоко в ночь, прежде чем я начинаю уставать. Однако я начинаю голодать.
Когда я опускаю Дакота, чтобы открыть и съесть поздний ужин из моего нового рюкзака, я вижу, как малыш просыпается и мгновенно встает по стойке смирно. С первого взгляда я предполагаю, что он просто взволнован едой – каждую нашу недавнюю остановку мы ели, – но нет, дело не в этом. Он низко рычит, настолько низко, насколько может маленький лисенок, в темноту.
Я быстро разворачиваюсь и смотрю в ту сторону, куда он обращен. Печать Команча заточена на реакции и чувства, поэтому я принимаю его инстинкты за факт – там что-то есть, несмотря на то, что он еще детеныш. Сначала я ничего не вижу в темноте. Ничего, кроме краев моего сознательного взгляда, истрепанных извивающейся тьмой. Но в конце концов замечаю немного движения на западе, в ту сторону, куда мы изначально направлялись, прежде чем я остановился поесть.
Моя первая реакция – влить Эфир в тело в преддверии серьезной схватки, но, присмотревшись к движению, я понимаю, что это не так серьезно. Не угроза, требующая тратить мой теперь уже драгоценный запас Эфира. Это довольно крупный гремучник. Хотя он опасен, это не та угроза, с которой я не справлюсь без Эфира.
Прежде чем что-то сделать со змеей, я наклоняюсь и успокаиваю Дакота, погладив его маленькую и еще хрупкую голову. Я также хвалю его. Слышал, так делают, чтобы закрепить поведение животного. Если это работает с кошками и собаками, то сработает и с лисами.
— Хороший мальчик. С этой я разберусь. Следующую получишь ты, когда подрастешь.
Я выхватываю револьвер с бедра – одно из многих моих оружий – и нацеливаю его на скользящую змею, приближающуюся к нам. Это будет хорошая тренировка по стрельбе для меня. Никогда не пробовал стрелять в змею. Пытаясь игнорировать статику на краях глаз, я сосредотачиваюсь вперед, используя стальное прицел шестизарядника. Затем отвожу курок назад, готовя барабан к выстрелу.
Когда змея оказывается с другой стороны целика, я задерживаю дыхание на одно короткое мгновение и нажимаю на спуск. Громкий выстрел эхом разносится по дюнам, и моя первая пуля входит в песок рядом со змеей. Дакота, видимо, привык к выстрелам, не особо реагирует на них, а вот змея – да. Она начинает скользить ко мне быстрее.
— Черт!
Я быстро оттягиваю курок большим пальцем снова и прицеливаюсь. Еще один выстрел разносится по темным пескам. На этот раз пуля попадает точно. Она входит в бок гремучника и останавливает его трещотку. Я подхожу к нему и вытаскиваю змеиный кинжал, который напоминает мне о нем. Затем, на всякий случай, втыкаю его в голову змеи, в песок, кинжалом, который, кажется, сделан по образу самой же змеи или ее сородичей.
Дакота подбегает, когда я убиваю ее. Довольно сообразительно для зверя, но, полагаю, Печать Команча дает такое – делает эксперта по отслеживанию, убийству и добыче. Просто он пока не на том уровне. Когда он добирается до змеи, он пытается в нее вцепиться. Но его зубы и челюсти слишком неразвиты, чтобы вырвать много плоти из только что убитой змеи.
Я смотрю, как он грызет ее несколько минут с улыбкой, затем опускаюсь на колено и начинаю отрезать кусочки змеиного мяса для малыша, чтобы он мог глотнуть. Я стараюсь делать их не слишком большими – не хочу, чтобы он подавился.
Пока я его кормлю, я гадаю, почему змея напала на нас. Мы – или, по крайней мере, я – в десятки раз больше змеи. Ее инстинкты должны были заставить ее держаться подальше от нас? Если только она не голодала. Я знаю по себе: голодающие существа пойдут на что угодно, чтобы добыть еду. Даже на то, что в случае неудачи обернется верной смертью.
Но если это так, почему она голодает? Самое большее, я нахожусь в нескольких десятках миль от Растбанка, так почему же она голодна? Поблизости не должно быть огромных монстров с Печатями. Растбанк и его обитатели разобрались бы с ними. Может быть, это прорыв? Влияет на кормовую базу мелких хищников?
Если прорыв – причина столь ненормального поведения этой змеи, то это ужасная новость. Это значит, что он подобрался достаточно близко, чтобы влиять на пищевые цепочки. Я не знаю точно, насколько близко это должно быть, но полагаю, что не безумно далеко.
Это означает, что моя маленькая вылазка обратно в дюны может оказаться короткой. Очень короткой. Но это также означает, что мне нужно быть быстрым. Потому что если монстры так близко, а я никого не предупрежу, многие умрут. Мои друзья умрут. Я не хочу, чтобы это случилось, даже если они не хотят быть рядом со мной.
Насколько я слышал, прорыв – это обычно тысячи монстров во главе с несколькими демонами и полу – или полностью разумными монстрами, а также множество Изгоев, следующих на периферии для грабежа. Но говорят, этот – особенный. Огромная волна могущественных монстров, намеревающихся отбить земли, основанные и охраняемые моим отцом.
Слова Бессмертного, видимо, имели огромный вес. Достаточный, чтобы сдерживать все это десятилетиями. Я даже представить себе не могу, насколько сильным он должен быть. Определенно в десятки раз мощнее такого, как Джонни, который вынужден посылать меня на разведку.
Я обрубаю эти зарождающиеся мысли об отце, прежде чем они перекинутся на маму. Ни о ком из них я не хочу много размышлять сейчас, когда моя рассудок подвергается атаке. Сделав это, я встаю и поднимаю сытого Дакота, у которого мордочка в змеиной крови. Вытираю часть и говорю ему, что произойдет, даже если он меня пока не совсем понимает.
— Похоже, мне придется пропустить ужин. Надо двигаться, приятель. Прорыв может быть ближе, чем мы думали. Если я не предупрежу Джонни и он будет достаточно близко для атаки, наши друзья умрут. Ты со мной?
Я заканчиваю объяснение вопросом и божусь, что вижу, как маленький лис кивает мне. Я киваю в ответ.
— Отлично! Пошли.
Малыш забирается в мой практически пустой рюкзак, заполненный лишь записками и другими мелочами. Его глаза, нос и уши торчат наружу, чтобы он не задохнулся и мог ощущать окружение за меня. В первый раз это был всего лишь гремучник, но кто знает, каким будет следующий.
Затем я следую совету Эрла. Прилив адреналина после окончания действия оставляет стойкое чувство истощения. И я точно ощутил его прошлой ночью, когда лег спать, но оно полностью исчезло, когда я проснулся. Так может быть не всегда, если мои травмы будут слишком значительными, чтобы Длань исцелила их за ночь.
Поэтому вместо Прилива адреналина – рискованного общего навыка, которому Эдмунд научил меня, притворяясь, что это не он, – я использую Усиление тела на ногах. Я не знаю, зачем Эдмунд солгал о его природе, но уверен, у него была причина. Может, чтобы сбить мою самооценку от того, что я так быстро освоил продвинутую технику? Кто знает. Только мертвые.
А всем известно: мертвецы не рассказывают сказок. Ну, если только ты не спустишься в Подземный мир и не спросишь их. Но я знаю, что очень немногие вернулись оттуда живыми. Все они – легенды и мифические личности, которых, возможно, никогда не существовало, если подумать. Большая часть того, что мама рассказывала мне о легендах, была ложью – ночные истории о демонах, ограх и других монстрах. Она рассказывала мне очень, очень мало о людях и их сказаниях. И когда она всё же говорила о людях, обычно это заканчивалось чудовищными смертями.
Я вытесняю эти мысли о матери из головы и сосредотачиваюсь на беге с ногами, усиленными Эфиром. И я уже чувствую разницу через несколько секунд по сравнению с Приливом адреналина. Тот жизнеспасающий навык всегда дает мне огромный всплеск энергии и адреналина, который может поддерживать меня даже в темные времена – что вполне объясняет, почему меня ему научили, но не то, почему мне солгали о его названии. Укрепление тела просто дает мне небольшую дополнительную силу для того, что мне нужно.
Этот дополнительный толчок означает значительное увеличение скорости, особенно теперь, когда мне не нужно тащить за собой по дюнам пару сотен фунтов, словно фуру с упряжкой лошадей. Я мчусь по залитым луной пескам в быстром темпе. Время от времени оглядываюсь на Дакота, и все это время его голова торчит сбоку рюкзака, обнюхивая воздух. Он тихо поскуливает и тявкает то тут, то там, глядя, как я мчусь на запад.
Через несколько часов этого бодрого темпа я вижу в отдалении на западе маленький белый свет. Трудно определить, костер это или фонарь, поэтому я замедляюсь и приседаю. Затем медленно приближаюсь к источнику света, с Дакота в рюкзаке, держась низко к земле и используя дюны как укрытие. Малыш полностью замолкает, будто знает, что впереди что-то есть.
Медленно и осторожно я приближаюсь к источнику света. Я пытаюсь подражать движениям Эдмунда и использовать единственный другой навык Печати, которому он меня научил. Скрытность. То, о чем я не думал очень, очень давно, потому что это никогда не требовалось. Но теперь я двигаюсь с ледяной беззвучностью по дюнам к свету, маленькие завихрения эфирных облачков на подошвах ног делают каждый шаг бесшумным. Я пытаюсь развить этот навык дальше, поскольку песок, гонимый ветром, с шумом бьется о мое тело.
Вместо того чтобы создавать завихряющиеся облачка Эфира только на ступнях, я делаю паузу и пытаюсь воспроизвести эту способность на каждой поверхности своего тела. Задача трудная. Создать участки завихряющегося Эфира на более крупных частях тела, таких как торс или руки, – великое испытание, и из-за этого я перестаю двигаться, чтобы сосредоточиться.
Я терплю неудачу несколько раз и теряю несколько минут, но свет далеко, и я могу позволить себе потратить время, чтобы сделать все правильно. Повышенный контроль над Эфиром благодаря эволюции моей Печати сильно ощущается. Потоки и скопления Эфира вращаются намного быстрее и плавнее, чем когда-либо. После восьмой попытки я наконец добиваюсь успеха. Теперь внутри кожи каждой конечности, моего торса и головы существуют длинные клубящиеся облака Эфира.
Теперь я совершенно бесшумен. Песок, гонимый ветром, ударяется о мое тело без единого следа шума – песок амортизируется Эфиром. Мои ноги касаются земли, не вызывая даже малейшей вибрации, которую можно было бы почувствовать – облака Эфира предотвращают это. Я даже встаю на четвереньки на случай, если придется двигаться, как Эдмунд, и даже тогда я безмолвен. Как призрак, неслышимый и невидимый, я двигаюсь безо всяких признаков присутствия, кроме песка, который я тревожу.
Даже Дакота намного тише. Я думаю, что облака Эфира вокруг моего тела помогают ему быть безмолвным, но, возможно, большую часть работы делает все же лисье чутье.
С улучшенной Скрытностью – а это я, безусловно, могу делать только сейчас из-за возросшего Эфира после эволюции в Грезящего, – я подкрадываюсь ближе к свету. Почти через десять минут медленных и обдуманных движений, чтобы меня не заметили, я подхожу достаточно близко, чтобы разглядеть, что это за свет.
Это мужчина, идущий в полностью сшитом костюме с отрубленной головой другого мужчины в руке – он держит ее за длинные волосы. Но что действительно ввергает меня в ступор, так это то, что свет исходит изо рта отрубленной головы, словно из фонаря.
http://tl.rulate.ru/book/172850/19854413
Готово:
